-- Нет, отец.
-- Ты выросла чересчур уж прямолинейной, чтобы понимать подобные вещи. Постой, я объясню тебе. Если бы я сегодня во время крестного хода вздумал выкрикнуть епископу: "От большой набожности ты сделался безбожником!" -- это был бы парадокс. Или если бы я извинился перед дочерью Фомы за давешние похвалы в таких выражениях: "Наш фимиам, преподнесенный тебе, был сладок до горечи". Эти парадоксы, если к ним присмотреться ближе, те же истины в искаженной форме и потому они удаются лучше всего горбатым. Поняла ли теперь!
-- Разумеется, -- ответила Паула.
-- А ты, Пуль?
-- Не знаю толком. По-моему, лучше сказать совершенно просто: "Нам не следовало так расхваливать тебя -- это может испортить молодую девушку".
-- Отлично, мое прямодушное дитя. Однако вот и садовник. Поди сюда, мой добрый Гиббус! Представь себе, что ты чересчур грубой похвалой рассердил кого-нибудь, вместо того чтобы доставить ему удовольствие. Какими словами передашь ты мне это?
Садовник, низенький широкоплечий человек с громадным горбом, но с приятными, умными чертами лица, задумался немного и потом отвечал:
-- Я хотел дать понюхать ослу розы и наколол ему нос шипами.
-- Великолепно! -- воскликнула Паула.
И когда Гиббус ушел, посмеиваясь, Филипп сказал: