Странная улыбка мелькнула на ее губах; в зале поднялся громкий говор; Орион с возрастающим удивлением смотрел то на девушку, то на судью. Между тем Обада вскочил с места, стукнул кулаком по столу и вскричал:
-- Это наглая ложь! Кто из вас позволит одурачить себя лукавой женщине?
Горус Аполлон, успевший тем временем успокоиться, хрипло и злорадно захихикал ему в лицо; судьи переглядывались в замешательстве; кади Отман вынужден был, наконец, остановить расходившегося векила и предоставил слово Ориону, который давно уже порывался высказаться, едва владея собой. Щеки юноши горели, когда он воскликнул, задыхаясь:
-- Нет, нет, Отман! Нет, господа судьи! Не она, а я написал...
Но Паула не дала ему говорить.
-- Он. Да разве вы не видите, что подсудимый берет на себя вину, желая спасти меня!... Он делает это из благородного самопожертвования, из любви ко мне. Не верьте ему!
-- Нет, не верьте ей! -- горячился Орион.
Но, прежде чем он мог продолжать, Паула воскликнула, сверкая глазами, что он не любит ее, если жертвует собой из ложного великодушия. Она снова приложила руку к сердцу с умоляющим видом, и Орион замолк, опустившись на скамью подсудимых и обратив к небу растроганный взгляд.
-- Наконец-то, он опомнился! -- воскликнула девушка торжествующим тоном. -- Теперь ты видишь, Отман, что я была права! Пусть меня накажут за соучастие в бегстве монахинь.
-- Твое желание исполнится, -- заметил жрец, скрежеща зубами, а векил вскричал: