-- Я и мой сын!... Нет, это уж слишком! -- прервала матрона, задыхаясь от волнения и прижимая к груди обе руки.
Ее бледное лицо покрылось от волнения багровым румянцем, глаза сверкали.
-- Так вот как!... Но ты не стоишь моего ответа. Мы взяли тебя, бесприютную, держали как родную дочь, не жалели денег, а теперь...
Эта отрывистая, бессвязная речь была обращена скорее к Филиппу, чем к девушке. Паула приняла вызов тетки и отвечала ледяным тоном:
-- А теперь я заявляю тебе, как совершеннолетняя, которая имеет право распоряжаться собой, что завтра соберу все свои пожитки и оставлю этот дом, где меня незаслуженно оскорбляли, где был несправедливо обвинен мой верный слуга, которого ждет позорная казнь. Я охотнее соглашусь просить милостыню, чем пользоваться дольше вашим гостеприимством!
-- Вспомни, что с тобой, напротив, поступили чересчур снисходительно! -- хриплым голосом закричала Нефорис, выведенная из себя хладнокровием Паулы. -- Ты ввела в наш дом разбойника и, желая спасти негодяя, решилась обвинить в пристрастии родного сына твоего благодетеля!
-- Я была права! -- воскликнула дамаскинка, задетая за живое. -- Скажу даже больше: Орион склонил к лжесвидетельству неопытную Катерину, которую ты назначила ему в невесты. Дочь Сусанны -- невинный ребенок, не умеющий отличить добро от зла. Я могла бы прибавить еще очень многое, но буду молчать... из желания пощадить твое материнское чувство, тем более что я обязана благодарностью великодушному дяде!
-- Какое бесстыдство! -- высокомерно заметила Нефорис. -- Ты желаешь пощадить нас? Тебя помиловали на суде, а ты щадишь своих судей! Но знай: тебя заставят высказаться. А твои слова насчет лжесвидетельства, низкая клеветница...
-- Их подтвердит твоя родная внучка, -- перебил Филипп, -- стоит только допросить маленькую Марию.
Жена мукаукаса истерически рассмеялась и продолжала вне себя от гнева: