- Весьма возможно, - продолжал громогласно отшельник, - что ты еще не покончил со вчерашним днем и в заключение пиршества тебе вздумалось посетить нас и проспаться у Сераписа!
- До тебя, по-видимому, многое доходит извне, - заметил юноша, - и если бы я тебя встретил на улице, то принял бы скорее за кормчего или строителя, у которого в подчинении много нерадивых работников. По тому, как рассказывают в Афинах про тебя и тебе подобных, я ожидал найти иное.
- А что же? - засмеялся Серапион. - Предлагая этот вопрос, я рискую опять прослыть любопытным.
- Я бы охотно тебе ответил, но если я скажу тебе правду, то подвергну себя еще большей опасности быть встреченным так же немилостиво, как мой бедный проводник.
- Говори, - сказал старик, - на различные туловища у меня различные одежды, и худшие не для того, кто угощает меня редким судом справедливости. Но прежде чем ты мне дашь отведать горького блюда, назови твое имя.
- Не позвать ли проводника? - спросил молодой римлянин с лукавой улыбкой. - Он мог бы тебе описать меня и рассказать целую историю моего дома. Не прогневайся, меня зовут Публием.
- Такое имя носит из трех твоих соотечественников по крайней мере один.
- Я из рода Корнелиев и даже Сципионов[9], - сказал юноша, понижая голос, как будто ему не хотелось громко произнести свое знатное имя.
- Следовательно, ты высокородный, очень знатный господин, - сказал, кланяясь, отшельник. - Я и так это знал: так величаво шествовать в твои годы и быть таким нежным и сильным может только благородный. Так, следовательно, Публий Корнелий?
- Зови меня Сципионом или лучше просто Публием. Тебя зовут Серапион, и теперь я хочу тебе сказать, что ты желаешь знать. Когда мне рассказывали, что здесь, в храме, есть люди, которые добровольно заключают себя в тесные кельи, с тем чтобы никогда их не покидать, и проводят жизнь в размышлениях и объяснениях снов, я думал, что эти люди или больные, или безумцы, или то и другое вместе.