- С горной и лесистой местности в Германии.
- А-а! И вы знаете что-нибудь про моего отца?
- Вы на него очень похожи в верхней части лица, у вас также его голос.
- Яблоко от яблони далеко не упадет.
- Конечно, конечно. Я точно вижу перед собой Адама...
- Адам? - воскликнул Ульрих и побледнел.
- Да, его звали Адамом, - продолжала она твердым голосом. - Он точно живой стоит передо мной, в кожаном фартуке, с шапочкой на белокурых волосах. На окошке красуются желтофиоль и бальзамины, а на площади, перед кузницей, подковывают пегашку.
У Ульриха помутилось в глазах, но это не помешало ему разглядеть именно в эту минуту, что у этой женщины, этой Сибиллы, были глаза и рот не его матери, а той Мадонны, которую он когда-то рисовал в Мадриде и потом сам разорвал в минуту досады. Едва помня себя, он схватил ее руку, крепко сжал ее и порывисто спросил по-немецки:
- Как меня зовут и как меня называла моя матушка? Она опустила глаза, как бы застыдившись, и тихо прошептала по-немецки:
- Ульрих, мой касатик, мой мальчуган, мой барашек, Ульрих - дитя мое! Прокляни меня, покинь меня, осуди меня, но назови меня еще раз своей матушкой.