- Ах ты, горемычный, ты все представляешь себе в розовом свете. Мне не хотелось бы говорить тебе этого, но делать нечего! Он и о тебе ничего не хочет знать.
- Не хочет знать обо мне! Что, он с ума сошел? Чем же я-то провинился?
- Он знает, что ты - Наваррете, что ты начальствовал над войсками при взятии Аальста. Видишь ли, мой милый, человека, который на виду, все видят издалека. Я сам был солдатом, я отдаю сполна должное твоему мужеству, но... извини меня... ты и твои испанцы поступали жестоко. Ведь и голландцы - люди.
- Они - бунтовщики, презренные еретики.
- Потише, потише! Ты должен знать, что и отец твой - далеко не верующий католик. Какой-то странствующий проповедник убедил его читать Библию, и он значительно разошелся со многими из воззрений церкви. Он считает голландцев благородным, свободолюбивым народом, а вашего короля Филиппа - тираном и убийцей; вас же, служивших ему и Альбе... Впрочем, я не хочу оскорблять тебя. Словом, он считает испанцев бичом Божьим.
- Никогда не было на свете лучших солдат!
- Очень может быть, но он не может вспоминать спокойно о пролитой вами крови, а так как и ты в этом повинен...
- Надеюсь, он изменит свой взгляд на меня. Я возвращаюсь к нему честным солдатом, вождем чуть ли не целой армии. И наконец я все же его сын. Только бы мне повидаться с ним. Ведь и моя мать, когда я ее встретил, была в лагере моих врагов, а затем... Ты пойдешь со мной в его мастерскую?
- Нет, Ульрих, нет! Я уже сказал старику все, что можно было сказать в твою защиту, но он до того озлоблен...
Ульрих вспылил: