Девушка старалась ободрить его и рассказала Адаму об этом разговоре. Тот однажды надел свое праздничное платье и пошел к художнику. Оказалось, что он в Брюсселе, но на днях должен был возвратиться. Адам стал наведываться к живописцу чуть ли не через день, надевая каждый раз хорошее платье, что он обычно делал лишь крайне неохотно. Но его ожидания оказались тщетны.
Однажды, в феврале, выздоравливающий Ульрих сидел с Руфью за шахматной игрой, которой она научилась от Адама, а Ульрих от нее. В это время Адам вошел в комнату и сказал:
- Когда ты кончишь партию, Ульрих, мне нужно будет поговорить с тобой.
Руфь выигрывала, но она тотчас же смешала фигуры и вышла из комнаты. Ей известно было, что затевал старик, потому что накануне он принес с собою разные принадлежности для живописи и велел ей прибрать одну из комнат в верхнем этаже и отнести туда мольберт и краски. Удивленный Ульрих спросил, что это значит. Тогда Адам сообщил ему о своих планах и затем спросил:
- Ведь это ты расписал знамя... то, помнишь?
Ульрих ответил утвердительно, и старик продолжал:
- Это была твоя мать... точь-в-точь, как тогда. Она нехорошо поступила с нами обоими; но все же она была твоя мать, и я... я бы желал, чтобы ты написал ее портрет, но не в виде Мадонны, а такой, какой она была в молодости.
- Я могу и это! - воскликнул Ульрих в радостном волнении. - Сведи меня наверх. Что, холст готов?
- Ну, в добрый час! Я уже старик и... Видишь ли, Ульрих, твоя мать была красавица; но мне как-то не удается представить ее такой, какой она была в то время. Я пытался сделать это сотни и тысячи раз: и там на 'лобном месте', и здесь, и везде - как ни сердит я был на нее!
- Да, ты увидишь ее такой, какой она была, непременно увидишь! - прервал его Ульрих. - Я ее ясно вижу перед собой, а то, что так отчетливо представляется, мне наверняка удастся изобразить на полотне.