- Не принимайтесь за работу, Лопец; сначала выслушайте меня.
- Это необходимо? - ласково спросил он.
- Если вы хотите, - сказала она раздраженным тоном, - то я могу и уйти. Сидеть спокойно на месте, конечно, удобнее, чем странствовать.
- Я тебя не понимаю.
- Что же, вы считаете ваши книги сионскими стенами, что ли? Или вам опять захотелось познакомиться с монахами?
- Ай, ай, Рахиль, ты опять подслушала! Ступай-ка лучше на кухню.
- Сейчас, сейчас, но прежде я выскажусь. Вы притворяетесь, будто остаетесь здесь только ради госпожи. Но это неправда: вас удерживает здесь ваше писание. Я знаю жизнь, а вы и госпожа - вы точно дети. Вы тотчас же забываете всякие беды и верите, что счастье свалится на вас, точно манна небесная. Вы, конечно, ученый человек, и, когда вы возвратились из Коимбры7 с докторским дипломом, все носились с вами, все твердили, что доктор Лопец - светоч еврейства. А теперь что? Ах, Боже мой, вы пишете, пишете - и что от того проку? Вы не получаете за это ни одного яйца, ни полушки. Поезжайте лучше в Голландию к вашему дяде. Он, наверное, снимет с вас свое проклятие, если вы поклонитесь ему. А то надолго ли хватит вам ваших денег?
Здесь доктор прервал говорливую старуху строгим 'довольно', но та никак не желала угомониться и продолжала с жаром:
- Вы говорите - довольно. Но я достаточно долго молчала, и пусть у меня отсохнет язык, если я не выскажу все, что у меня на душе. Боже, Боже, дитя мое, неужели ты совсем спятил с ума! И чем только не набили эту бедную голову! Но того ты не вычитаешь в своих книгах, что если они узнают, что произошло в Опорто, как ты взял в жены христианскую девушку, родившуюся от крещеных родителей...
При этих словах ее доктор встал, положил свою руку на плечо служанки и сказал серьезным тоном: