- Прощайте, мой друг!
- Мы пойдем с вами, если вы ничего против того не имеете, - ответил Адам.
- Подумайте... - начал было доктор, но кузнец прервал его словами:
- Я уже все обдумал. Чему быть, того не миновать. Ульрих, возьми-ка у доктора с плеч мешок.
Долгое время все шли молча. Ночь выдалась морозная и светлая. Мужчины бесшумно ступали по мягкому снегу, и не было слышно ничего, кроме скрипа полозьев, да временами раздавалось всхлипывание немой или громкое слово, вылетавшее из уст говорившей с собой старухи. Руфь уснула на коленях матери и дышала глубоко.
У Лаутенского кабака узкая дорога сворачивала в лес и вела в горы. Когда подъем стал круче, а снег доходил уже до колен, мужчины стали помогать лошаденке тащить сани. Бедное животное отчаянно мотало головой и сильно кашляло. Маркс указал на него головой и сказал: 'Ведь ей уже двадцать лет, и к тому же она опоена'. Лошадка кивала головой, как бы желая сказать: 'Да, тяжело жить на свете. Должно быть, это моя последняя поездка'.
Согнувшиеся под тяжестью снега ветви сосен низко свешивались над головой; в просветах меж ними виднелось тяжелое, свинцовое небо; обломки скал, лежавшие близ дороги, были одеты точно в белые саваны; ручей замерз с краев и только в середине его холодная вода бежала к долине среди ледяной оправы. Пока светила луна, снег и лед своим блеском помогали путникам находить дорогу; но когда она зашла, путники ничего не видели, кроме монотонной белизны снега. 'Ах, только бы пошел снег', - повторял углежог.
Чем выше они поднимались, тем глубже становился снег и тем затруднительнее было для путников ступать по нему. По временам кузнец, видя усталость доктора, негромко произносил 'стой', и тогда Коста подходил к саням и спрашивал: 'Ну, что, как можется?' - или же успокаивал сидящих в них словами: 'Ничего, доберемся'. Когда в лесу раздавался лай лисиц или завывание волка, или когда сова поднималась с верхушки сосны и осыпала путников снегом, старуха вскрикивала, да и другие вздрагивали; один только Маркс продолжал шагать спокойно и невозмутимо возле массивной головы своей лошаденки, потому что ему были хорошо известны все эти лесные звуки.
К утру мороз усилился. Руфь проснулась и стала плакать, а ее отец спросил, едва переводя дух: 'Скоро ли привал?'
- А вот сейчас за пригорком, не далее десяти полетов стрелы, - ответил Маркс.