- Это, разумеется, заставляет подумать, - проговорил маг, задумчиво поглаживая свою бороду, и затем внезапно встрепенулся и проговорил: - По закону, известному и тебе, все домочадцы государственных преступников ссылаются в каменоломни или рудники. Прикажи немедленно сослать Герона и его сына. Куда именно - это уже твое дело, только они должны стать ни для кого не досягаемыми в течение нескольких последующих дней.
- Прекрасно, - отвечал египтянин, и по его длинному темно-коричневому лицу скользнула отвратительная улыбка. - Я отправлю их на галеру в качестве рабов, и они сами доставят себя на горные заводы в Сардинию. Это божественная мысль.
- А я придумаю нечто еще лучшее, когда дело дойдет до того, чтобы сделать приятное другу, - уверял маг. - Только устрани с дороги философа. Если император захочет выслушать его ловкую речь, то мне никогда не придется увидеть тебя на месте смещенного начальника полиции. Живописец опасен в меньшей степени.
- Мы доберемся и до него! - воскликнул шпион и при этом так сильно чмокнул толстыми губами, как будто попробовал какого-то лакомства.
Затем он сделал магу жест в знак прощания и поспешил обратно в обширный зал Серапеума. Там он приказал одному из своих подчиненных сделать все, что следует, чтобы препроводить Герона и его сына-философа на галеру, назначенную к отправлению в Сардинию.
У входных дверей его вторично встретил маг, к которому присоединился сириец, и шепнул ему:
- Мой друг обнаружил там глиняную статуэтку, сделанную рукою искусного художника. Это - изображение императора в виде хвастливого солдата с фигурою уродливого карлика. Отталкивающая карикатура! Ее можно видеть в харчевне под вывескою "Слон".
Египтянин пожал ему руку, отрывисто проговорил: "Это пригодится!" - и быстро вышел из зала.
С тех пор прошло два часа, а Цминис все еще ожидал в передней императора. Та же судьба постигла грека Аристида, который до тех пор был начальником вооруженных полицейских стражей, между тем как Цминис стоял во главе сыщиков и управлял письмоводством по полицейским делам.
Великолепная воинственная фигура эллина в особенно выгодном свете выдавалась в сравнении с худой, неустойчивой фигурой долговязого египтянина. Им обоим было известно, что по прошествии какого-нибудь часа один из них сделается начальником другого, но они считали лучшим умалчивать об этом. Обыкновенно в тех случаях, когда Цминису приходилось выказывать сердечную привязанность, совершенно чуждую его натуре, он то делался низкопоклонным, то принимал назойливо дружеский тон. Так было и теперь. Аристид сносил его притворное ухаживанье, отвечая на него с снисходительным достоинством.