- В течение жизни человек приобретает опытность, однако же, как он ни стар, он все-таки поступает ей наперекор. Теперь мне приходится платить за это. Но от тебя зависит заставить меня благословлять тот день, в который я сделался твоим советчиком. Если бы ты, девушка, оказалась в состоянии возвыситься до истинного величия души, то через тебя - клянусь - все граждане всемирной империи были бы ограждены от больших невзгод.
- Но, господин, - прервала его Мелисса, - кто может требовать таких важных вещей от скромной девушки? Моя мать научила меня быть сострадательною к домочадцам, друзьям и согражданам; сохранить верность жениху приказывает мне собственное сердце. Но я не люблю римлян, и какое им дело до галлов, дакийцев, гетов или каких бы то ни было варваров?
- Однако же, - возразил Филострат, - ты приносила жертву за чуждого тебе тирана.
- Потому что его мучения возбудили мое сострадание, - вспыхнув, отвечала Мелисса.
- Сделала ли бы то же самое для несчастного, покрытого тяжелыми ранами, черного раба? - спросил философ.
- Нет, - быстро возразила девушка. - Тому я подала бы помощь собственноручно. Там, где я могу помочь без богов, я не обращаюсь к ним. Сверх того... я ведь уже говорила: его страдания представлялись мне много больше, так как резче выделялись на ярком блеске величия и счастья.
- Итак, - серьезно проговорил философ, - для подданных в десять, в тысячу раз увеличивается даже самое малое, касающееся властелина. Если глядеть на дерево сквозь шлифованное стекло, то одно дерево представится целым лесом. Таким образом, самое незначительное, влияющее на императора, представляется значительным тем миллионам, которыми он повелевает. Неудовольствие цезаря приносит вред многим тысячам, а из его гнева исходят для них смерть и гибель. Мне страшно, девушка, чтобы твое бегство не принесло много невзгод тем, которые окружают императора, а тем более александрийцам, к числу которых ты принадлежишь и на которых он и без того сердит. Ты когда-то говорила, что тебе дорог твой родной город.
- Это действительно так, - отозвалась Мелисса, лицо которой при последних словах то краснело, то бледнело, - но император не может быть так мелочен, чтобы заставить большой город быть ответственным за вину бедной дочери резчика.
- Ты думаешь о моем Ахиллесе, - возразил философ. - Но ведь я перенес на личность героя только одно хорошее, подмеченное мною в Каракалле. А затем, тебе ведь известно: в гневе цезарь не похож на самого себя. Если бы я не знал по опыту, что не существует никаких доводов настолько сильных, чтобы убедить любящее женское сердце, то я теперь еще раз повторил бы тебе: оставайся здесь! Не отталкивай от себя ту блестящую судьбу, которую посылают тебе боги, чтобы на твой родной город не обрушилось великое несчастье, подобно тому, как некогда пострадала злополучная Троя из-за женщины. "Зевс не слышит клятв влюбленных" - говорит пословица, а я прибавлю: отказаться от любви, чтобы осчастливить других, это - возвышеннее и труднее, чем оставаться ей верным, когда этой любви грозит опасность.
Эти слова напомнили Мелиссе некоторые поучения Андреаса и сильно подействовали на ее сердце. В ее воображении предстал Каракалла, который, узнав об ее бегстве, натравит своего льва на Филострата и затем, кипя от ярости, прикажет, также как и Тициана, тащить на место казни ее отца и братьев, Полибия и его сына.