Теперь Александр нашел брата углубленным в разговор с человеком, которого он осмеивал; и художнику льстило то, что мудрый, прославленный Серапион, во власть которого над духами он сам верил, говорил с его братом как с человеком, стоящим выше его, что доходило почти до унижения.
Маг стоял, между тем как философ позволял себе сидеть, точно по принадлежавшему ему праву.
О чем они могли говорить?
Живописца тянуло вон из некрополя, и его удерживало только желание услышать хоть некоторые фразы разговора этих замечательных людей.
Согласно его желанию, разговор шел о магическом искусстве Серапиона; но маг говорил очень тихо, и когда Александр решился подойти ближе, его, должно быть, заметили. Таким образом, он уловил только обрывки фраз, пока Филипп не вскричал, возвысив голос:
- Все это хорошо обосновано. Но ты скорее можешь написать что-нибудь на бегущей волне, чем поколебать мое убеждение, что для нашего ума, как он создан, нет ничего безошибочного и верного!
Живописцу было знакомо это положение, и он с нетерпением ждал ответа мага. Но он мог следить за его доводами только тогда, когда маг более громким голосом заключил их следующими словами:
- Ты тоже не отрицаешь физической связи вещей; а я знаю силу, которая ее производит. Это - магическая симпатия. Она проявляется во всем, а также между людьми, могущественнее, чем всякая другая.
- Вот это именно и требуется доказать, - отвечал философ, но когда тот с убеждением начал уверять: "Я могу" - и намеревался продолжать, спутник Серапиона, сириец небольшого роста и с резкими чертами лица, заметил юношу.
Разговор прекратился, а Александр, указывая на Мелиссу, стал просить выслушать их.