Когда служившая вместе с ним у Герона рабыня Дидо, с седыми курчавыми волосами, странно выделявшимися на темном фоне ее кожи, вошла в кухню, он встрепенулся и торопливо спросил:
- Еще не вернулась?
- Нет, - отвечала старуха с заплаканными глазами. - Ты ведь уже знаешь, что мне приснилось. С нею, наверное, случилось какое-нибудь несчастье, и когда господин узнает...
Здесь она разразилась громкими всхлипываньями; и раб сделал ей выговор за бесполезный плач.
- Ты не носил ее на руках, - хныкала старуха.
- Но как часто вот здесь, на плече, - возразил, вздыхая, галл, так как его родиною была область Augusta Treviorum на Мозеле. - Как только похлебка будет готова, ты отнесешь ее господину и подготовишь его.
- Чтобы его бешенство обратилось на меня первую, - жаловалась рабыня. - Такая уж моя горькая доля.
- Эта песня, - прервал ее Аргутис, - уже давно мне надоела, а бешенство господина знакомо нам обоим. Я давно бы уже ушел, если бы ты умела варить похлебку, как я. Но как только я вылью ее на блюдо, ничто не удержит меня. Я пойду повидаться с Александром, ведь она вышла из дома с ним вместе.
Старуха вытерла слезы и вскричала:
- Ну, иди, да пошевеливайся, остальное я беру на себя, вечные боги, что, если она будет принесена домой мертвая! Я остаюсь при том же, что говорила! Она не захотела больше выносить капризы старика и свое заточение и бросилась в воду.