Дон Хулиан. А что еще?
Эрнесто. Скажите, что, по-вашему, создает драматическую напряженность?
Дон Хулиан. Я не знаю, что ты называешь драматической напряженностью; но мне нравятся драмы, в которых говорится о любви и, в особенности, о несчастной любви, счастливую я вижу каждый день у себя дома.
Эрнесто. Прекрасно! Но в моей драме почти нет любовной интриги.
Дон Хулиан. Вот это плохо, из рук вон плохо! В таком случае твоя пьеса никого не заинтересует.
Эрнесто. Я же говорил вам! Впрочем, можно вставить любовь и даже ревность.
Дон Хулиан. Если так, то при хорошо разработанной интриге, каком-нибудь эффектном повороте событий...
Эрнесто. Нет! Все должно быть просто, обыденно... Ведь драма не проявляется внешним образом. Она разыгрывается в думах персонажей, развивается медленно; сегодня завладевает мыслью, завтра -- частицей сердца и мало-помалу подтачивает волю.
Дон Хулиан. Как же это проявляется? Как выражается внутреннее разрушение? Как зритель узнает о нем? Может, ему придется целый вечер улавливать то взгляд, то вздох, то случайную фразу? Если так, это неинтересно. Чтобы это оценить, надо быть философом.
Эрнесто. Вот именно. Вы повторяете мои мысли.