Лордъ Кастельтауерсъ смотрѣлъ на Саксена съ завистью: онъ дорого бы далъ, чтобъ Олимпія Колонна его такъ оскорбила и такъ бы съ нимъ помирилась.
XXVI.
Берлога синьора Коллонны въ восьмиугольной башнѣ.
Джуліо Колонна не былъ никогда такъ поглощенъ своими политическими дѣлами, какъ въ тѣ два мѣсяца, которые онъ и его дочь провели въ Кастельтауерсѣ. Онъ сидѣлъ цѣлый день и болѣе половины ночи за своей конторкой, писалъ письма, составлялъ адресы, прокламаціи, сочинялъ пламенные памфлеты на итальянскомъ, французскомъ и англійскомъ языкахъ. Олимпія помогала ему впродолженіе многихъ часовъ и часто вставала до разсвѣта, чтобъ переписать его бумаги или разобрать его секретную, шифрованную переписку. Отъ времени до времени нарочный гонецъ пріѣзжалъ изъ Лондона, или получалась кипа телеграфическихъ депешъ, содержаніе которыхъ было непонятно для всѣхъ, кромѣ того, кому онѣ были адресованы. Иногда лордъ Кастельтауерсъ, послѣ таинственной бесѣды въ восьмиугольной башнѣ, поспѣшно приказывалъ осѣдлать лошадь и скакалъ на станцію съ депешами, скакалъ съ такой быстротой, словно отъ этого зависѣла жизнь всѣхъ его гостей.
Въ подобныхъ случаяхъ леди Кастельтауерсъ съ улыбкой смотрѣла вслѣдъ удаляющагося сына и произносила нѣсколько словъ сожалѣнія, что ея бѣдный, милый другъ, синьоръ Колонна, принимаетъ такое горячее участіе въ этихъ глупыхъ дѣлахъ. Иногда она позволяла себѣ даже выразить свое неудовольствіе насчетъ того, что ея сынъ, юный лордъ, который во внутренней англійской политикѣ держался столь благоразумныхъ взглядовъ, увлекался безумной романтичностью такъ-называемаго итальянскаго дѣла.
Но, несмотря на это, интриги продолжались и знатная леди, для которой было совершенно достаточно, если синьоръ Колонна являлся къ обѣду, а Олимпія проводила съ ней вечера въ гостиной -- мало думала, что восьмиугольная башня служила фокусомъ близко-приближавшейся революціи. Страшныя дѣла -- дѣла, отъ которыхъ кровь застыла бы въ жилахъ гордой аристократки, совершались ежедневно, подъ ея кровомъ. Тутъ чертились карты военныхъ дѣйствій, переписывались прокламаціи рукою ея собственнаго сына. Каждая почта приносила пожертвованія въ пользу святаго дѣла. Опредѣленія въ республиканскую армію, назначенія, переводы, указы о формированіи полковъ -- все это подписывалось Колонной и отправлялось въ томъ же мѣшкѣ, какъ и письма леди Кастельтауерсъ. Что же касается до денегъ на покупку ружей, то, судя по количеству чекъ, набравшихся въ ея домѣ, право, удивительно было, что ихъ всѣхъ не взорвало, и вмѣстѣ съ ними и старый замокъ.
Между тѣмъ дѣйствительно собиралась великая буря и страшное возстаніе бродило въ народныхъ массахъ южной Италіи. Уже въ Палермо вспыхнуло возмущеніе; но оно возбуждало мало вниманія въ Лондонѣ или Парижѣ. Почтенные члены парламента занимались имъ слегка, какъ довольно значительнымъ бунтомъ, служившимъ предостереженіемъ для государей, дурно управлявшихъ своими подданными и неслушавшихъ своихъ сосѣдей. Но Джуліо Колонна въ своей маленькой комнатѣ въ Кастельтауерсѣ зналъ одинъ настоящую цѣну получаемыхъ извѣстій, умѣлъ одинъ прислушаться къ первому слабому шопоту приближающейся грозы. Онъ вѣдалъ, гдѣ она грянетъ со всей силой, куда ударитъ молнія. Его перо было руководителемъ, его дыханіе -- вѣтромъ, которымъ сгонялась грозовыя тучи. И однако, Колонна не былъ воиномъ. Земля никогда не видывала такого храбраго человѣка, но мечъ не былъ его оружіемъ. Студентъ, ученый въ юности, свѣтскій человѣкъ въ возмужалые годы, онъ былъ рожденъ для кабинетныхъ трудовъ, а не для боевой жизни. Для дѣла иногда гораздо важнѣе голова, нежели руки; Колонна былъ головой своей партіи. Онъ никогда не былъ полезенъ такъ своимъ друзьямъ, не былъ такъ вреденъ своимъ врагамъ, какъ въ тѣ минуты, когда сидѣлъ у своей конторки, блѣдный, изнеможенный, не зная ни усталости, ни сна.
Лордъ Кастельтауерсъ былъ правъ, говоря, что его другъ былъ человѣкомъ античныхъ добродѣтелей. Его добродѣтели были дѣйствительно добродѣтели древнихъ, на столько, что его хулители называли многія изъ нихъ -- пороками. Въ его религіи, какъ въ религіи всякаго римскаго гражданина, въ великіе дни республики, любовь къ отечеству занимала самое высокое мѣсто. Италія была его Богомъ. Ради нея, онъ унижался, просилъ милостыню, хитрилъ, прикрывалъ ненависть улыбками, и презрѣніе любезностями. Онъ готовъ былъ всякую минуту отдать свою жизнь за свободу Италіи; мало того, онъ готовъ былъ принести въ жертву свою дочь, своего лучшаго друга, свое честное имя; онъ готовъ былъ пролить невинную кровь, еслибъ это было непремѣннымъ условіемъ успѣха. Все это, конечно, были античныя добродѣтели, которыя не имѣли ничего общаго съ человѣчнымъ христіанствомъ. Злѣйшіе враги его не могли отрицать, что Джуліо Колонна былъ герой и патріотъ. Самые жестокіе его хулители никогда не осмѣливались намекать, чтобъ онъ не былъ искрененъ. Но замѣчательно, что его пламеннѣйшіе поклонники, сравнивавшіе его со всѣми героями классической Греціи и Рима, никогда не вздумали бы назвать его Баярдомъ или Вашингтономъ. Онъ былъ дѣйствительно болѣе язычникъ, чѣмъ христіанинъ, и они инстинктивно признавали этотъ фактъ.
Таковъ былъ Джуліо Колонна -- человѣкъ великій, благородный, героическій, въ своемъ родѣ; человѣкъ громаднаго ума, непреклонной воли и неутомимой энергіи, но совершенно подвластный одной идеи, и непризнававшій ничего внѣ своихъ одностороннихъ понятій о добрѣ и злѣ.
Утромъ на слѣдующій день послѣ пріѣзда Саксена въ Кастельтауерсъ, пока молодые люди отправились на охоту, Колонны, отецъ и дочь, были погружены въ занятія въ уединенномъ уголкѣ восьмиугольной башни. Это была очень маленькая комната съ однимъ глубокимъ окошкомъ, выходившймъ въ садъ. На стѣнахъ висѣло нѣсколько литографированныхъ картинъ и полка съ книгами; въ углу стояла конторка, а передъ окномъ столъ, заваленный письмами и бумагами; три или четыре кресла и маленькій столикъ довершали меблировку этой комнаты. У маленькаго столика сидѣла Олимпія и переписывала какую-то бумагу; отецъ же ея за большимъ столомъ перебиралъ цѣлую груду писемъ. Въ этотъ день онъ получилъ ихъ до сорока и теперь методически, но поспѣшно сортировалъ ихъ: одни откладывалъ въ сторону для прочтенія на досугѣ; другія оставлялъ, чтобъ немедленно отвѣчать на нихъ; большую же часть, пробѣжавъ глазами, рвалъ и бросалъ подъ столъ. Когда онъ такимъ образомъ распорядился всѣми письмами, дочь его подняла голову, воскликнувъ: