XXXV.
На что рѣшиться.
Бываютъ въ жизни такіе случаи, когда каждый человѣкъ можетъ обратиться за совѣтомъ единственно къ собственнымъ своимъ думамъ, когда даже наименѣе опытный человѣкъ лучше моаіетъ пособить самъ себѣ, нежели могутъ пособить ему другіе, когда самый умный посторонній совѣтъ ничего не стоитъ въ сравненіи съ совѣтомъ, который человѣкъ находитъ самъ въ себѣ. Такимъ именно было положеніе Саксена, когда онъ сдѣлалъ горькое открытіе, неожиданно обличившее передъ нимъ всю гнусность его родственника. Онъ не зналъ, что ему дѣлать, не зналъ, что и думать. Ему казалось, что самое небо заволокло черной тѣнью, что все измѣнилось, стало не тѣмъ, что было за нѣсколько часовъ. Простосердечная вѣра въ ближнихъ, которая придавала его богатству такую прелесть его жизни -- такую сладость, настоящему -- такую солнечную ясность, будущности -- такую радужность, эта вѣра, въ одно мгновеніе, была потрясена до основанія. Его ощущенія походили на ощущенія человѣка, застигнутаго землетрясеніемъ, который на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ стояло его жилище, видитъ груду развалинъ, и на мѣстѣ своего сада, красовавшагося деревьями и цвѣтами -- зіяющую пропасть: онъ боится шевельнуться, боится и стоять неподвижно, боится сдѣлать шагъ назадъ или впередъ, думая, что вотъ-вотъ разверзнется подъ нимъ земля и поглотитъ его. Ни передъ собою, ни за собою онъ не видитъ ничего, кромѣ слѣдовъ опустошенія.
Дѣйствительно, какъ онъ сказалъ Кастельтауерсу въ первую минуту своего горя, Саксенъ жалѣлъ не о деньгахъ. Онъ отдалъ бы больше того, чего лишился, чтобы имѣть возможность снова вѣровать въ Вильяма Трефольдена, снова знать его за хорошаго, честнаго человѣка. Не деньги его смущали. Онъ почти о нихъ и не вспоминалъ. Онъ и безъ нихъ былъ богатъ. Можетъ быть, лучше было бы, еслибы онъ никогда не имѣлъ этихъ денегъ, разсуждалъ онъ, начиная гнушаться богатства, натворившаго столько зла. Нѣтъ, его приводило въ отчаяніе то, что онъ, въ простотѣ своего честнаго, теплаго сердца, любилъ своего родственника, искренно любилъ его, довѣрился ему безусловно -- то, что онъ во все время былъ только слѣпой жертвою исполинскаго мошенничества, сознательно задуманнаго, безпощадно приведеннаго въ исполненіе, хладнокровно довершеннаго. Вотъ что такъ больно его пришибло, вотъ въ чемъ было, его горе, вотъ что надрывало его сердце.
И эту боль, эту борьбу, эту думу, ему приходилось вынести, выдержать, передумать одному, своими собственными силами. Прежде всего ему нужно было обсудить, за что приняться. Въ этомъ заключалась главная задача.
На одно онъ твердо рѣшился: не прибѣгать къ закону! рѣшился съ первой же минуты. Пусть пропадаютъ деньги; во всякомъ случаѣ, онъ никогда не замараетъ имени Трефольденовъ передъ публичнымъ судомъ, не повлечетъ въ тюремный позоръ человѣка, котораго называлъ священнымъ именемъ друга. Но въ то же время, не найдется ли еще какая-нибудь возможность воротить хотя часть денегъ? Вильямъ Трефольденъ увѣренъ, что онъ, Саксенъ, теперь въ Норвегіи, и безъ сомнѣнія, разсчитываетъ, для завершенія своихъ замысловъ, именно на тѣ три мѣсяца, которые Саксенъ назначилъ на свою сѣверную экспедицію. Онъ, можетъ быть, еще не бѣжалъ.
Чѣмъ болѣе Саксенъ раздумывалъ, тѣмъ болѣе онъ убѣждался, что благоразумнѣе всего будетъ поспѣшить обратно въ Лондонъ, явиться самому къ своему родственнику, и постараться вырвать изъ его рукъ все, что еще можно спасти изъ украденныхъ имъ мильоновъ. Шансы представлялись самые сомнительные, но, даже сознавая всю невѣроятность успѣха, игра все-таки стоила свѣчъ!
А Кастельтауерская закладная... впрочемъ, относительно этого обстоятельства Саксенъ уже разсудилъ про себя, какъ лучше распорядиться.
Бѣдный мальчикъ всю ночь лежалъ безъ сна, ворочая всѣ эти мысли въ своей головѣ, и утромъ рано, чуть разсвѣло, сошелъ внизъ, даже не постучавъ въ дверь лорда Кастельтауерса, и вышелъ на улицу.
Когда онъ возвратился къ завтраку, лицо его сіяло рѣшимостью.