Ропот негодования пронесся по толпе гостей. Старшие вступились за оскорбленного певца. Пылких юношей возмутило презрительное высокомерие воина. Двое джигитов яростно бросились на чужеземца. Сильной, не знающей пощады рукой он отбросил нападавших, и вот на пиру хана засверкали мечи. Воин огромным прыжком метнулся к своему оружию, схватил щит и длинный топор. Прижавшись спиной к стене, встретил толпу врагов. Они разбились о него, как волны о твердый камень, отхлынули, бросились вновь. Два, три, пять человек упали, обливаясь кровью, а воин был невредим. С быстротою молнии рубил он направо и налево, повергая лучших джигитов. Все более грозным становилось лицо воина, все страшнее удары его топора. Но тут хан властным окриком остановил нападавших.
Нехотя отступила разъяренная толпа, сжимая мечи. Опустил топор и чужеземец и стал перед лицом врагов, неподвижный и страшный, обагренный кровью.
— Чего хочешь ты, чья дерзкая самонадеянность пролила столько крови? — гневно спросил хан.
— Правды, — ответил воин.
— Правды? Хорошо. Так знай же, я, не сказавший никогда лживого слова, говорю тебе: все, что пели певцы, — истинная правда!
Вздрогнул чужеземец, выронив топор и щит. Старым и измученным стало его лицо.
— Что же, ты по-прежнему просишь отдать ее тебе? — спросил хан.
Воин сверкнул глазами и выпрямился, как распрямляется согнутый арабский клинок.
— Да, хан, — был твердый ответ.
В жестокой усмешке оскалил хан зубы: