Теперь дела изменились. Петр Великий установил столько обрядностей для доказательства чуда, и синод исполняет это так точно, что я опасаюсь выдать то, которое вы мне советуете. Однако я сделаю все, что в моей власти, для доставления Петербургу лучшего климата. Уже три года, как окружающие его болота осушают посредством каналов и рубят сосновые леса, закрывающие его от юга. Теперь уже имеются три большие дачи, занятые колонистами там, где прежде не могла пройти нога человека без того, чтобы вода не доходила ему по пояс. Колонисты прошлою осенью засеяли землю в первый раз.
Так как вы, государь мой, выказываете участие ко всему, что я ни делаю, то препровождаю к вам при этом письме манифест, обнародованный 14 декабря прошлого года: перевод его был так изуродован в голландских газетах, что не знаешь даже, что он должен был значить3. По-русски это произведение ценится, потому что богатство и точность нашего языка сделало его таковым, и перевод тем более был от того труден. В июле месяце наше огромное собрание начнет свои заседания и скажет нам, что ему не достает4. После того примутся за составление законов, которые, надеюсь, не неодобрит человечество. До того времени я объеду разные области по Волге, и, может быть, в минуту, когда ждете всего менее, вы получите письмо из какого-нибудь селения в Азии. Я там буду, как и везде, преисполнена почтения и уважения к владетелю Фернейского замка5.
Граф Шувалов показывал мне письмо6, в котором вы спрашиваете его известий о двух сочинениях, посланных в Экономическое общество в Петербурге7. Мне известно, что из дюжины записок, присланных туда для разрешения задачи, есть одна французская, отправленная чрез Шафгаузен8. Если вы можете мне указать девизы тех, в которых вы берете участие, то я велю спросить общество, получило ли оно их. Полагаю, что день для вскрытия их еще не прошел.
Письмо Вольтеру
(написано до 12 (23) декабря 1767 года)
Милостивый Государь! Два рассуждения, посланные в петербургское экономическое общество и в которых вы принимаете участие, дошли по назначению, но они не будут прочтены ранее моего возвращения, так как большая часть членов в отсутствии1.
Екатерина II уже много обязана племяннику аббата Базена2 за все лестное, распространяемое им касательно ее. Если бы она знала место его жительства, она бы непременно обратилась к нему с просьбою умножить эти обязательства присылкою всего, чтобы не было недостатка ни одной строчки в том, что ни выходило из-под уважаемого пера его дяди и его самого, ибо как ни алчны у 60-го градуса к его произведениям, однако невозможно, чтобы некоторые не ускользнули -- потеря, к которой мы очень чувствительны. Государь мой, я не знаю вовсе племянника аббата, но если вам удастся его отрыть и убедить прислать мне все его сочинения старые и новые совершенно полные, то вы усугубите мою признательность. Вам, может быть, покажется странным, что я так часто обращаюсь к вам с разного рода поручениями, вы скажете: у ней только один способ, она его всегда употребляет и по несчастию это всегда обрушивается на мне. Но не всем, государь мой, суждено иметь неистощимое воображение и веселость, какая бывает в двадцать лет. Легче удивляться дарованиям, чем подражать им -- это истина всеобщая, признаваемая от юга до севера. Но, к несчастью, не признано таким же образом, что на севере есть также в высшей степени разум, как это доказал г. Бурдильон, профессор в Базеле3. Правда, что ему очень можно возразить, что он не прав, но я вызываю доказать это честным людям даже при помощи обрядов, употребляемых инквизициею, которой руководство я читала. Читая его, я размышляла и удивлялась, что бывали люди, которые так мало имели на своей стороне разума. Это, я думаю, было причиною падения более чем одного здания. Когда я говорю разум, то понимаю здравый разум, потому что у этих людей был, конечно, свой, ведший их к безумию неправды и несправедливости. Дай Бог, чтобы каждый был предохранен от такого разума. Вы понимаете, государь мой, что в эту минуту в России стараются удалить несчастье водворить подобный. Я должна отдать справедливость народу: это превосходная почва, на которой быстро всходит хорошее зерно, но нам необходимы также аксиомы, бесспорно признанные за истинные. Всякий другой найдет кому говорить, когда будет окончен французский перевод начал, долженствующих служить основанием наших новых законов. Я возьму смелость переслать его к вам, и вы увидите, что благодаря подобным аксиомам это сочинение заслужило одобрение тех, для кого оно было написано4. Я смею предсказывать успех этой важной работе, основываясь на горячем участии, которым каждый проникнут к ней. Мне думается, что вам понравилось бы быть за столом, за которым православный, сидя с еретиком и мусульманином, мирно слушают мнение идолопоклонника и уговариваются часто все четверо для того, чтобы сделать свой приговор сносным для всех. Они так хорошо забыли обычай сжигать взаимно друг друга, что если бы нашелся какой-нибудь недогадливый и предложил депутату сжечь своего соседа в угоду высшему существу, то я ручаюсь, что не найдется ни одного, который бы не отвечал: он человек, как я, а на основании первого параграфа инструкции Ее Императорского Величества мы должны делать друг другу сколько возможно более добра и нисколько зла5. Уверяю вас, что я никак не преувеличиваю и что в действительности дела идут так, как я вам это рассказываю. Если бы понадобилось, у меня было бы 640 подписей, с епископской вверху, подтверждающих эту истину. На западе, может быть, скажут: какие времена, какие нравы! но север сделает как луна, которая продолжает свой путь. Будьте уверены, государь мой, в уважении и особенном, неизменном почтении, с которыми я есмь к вам, к вашим сочинениям и к вашим прекрасным деяниям.
Письмо Вольтеру
от 25 июня [6 июля] 1776 года
Чем дольше живешь на свете, тем более привыкаешь видеть попеременно счастливые события, уступающие свое место самым печальным зрелищам, за которыми, в свою очередь, следуют явления самые отрадные. Упоминаемые вами, милостивый государь, потери в свое время глубоко тронули меня, в особенности вследствие тех несчастных обстоятельств, которыми они сопровождались. Никакая человеческая помощь не могла ни предвидеть, ни предупредить, ни спасти обоих или, по крайней мере, одного из двух1. Участие, принимаемое вами, милостивый государь, служит мне новым доказательством чувств, всегда вами высказываемых, и за которые я тысячу раз вам признательна. Теперь мы усердно стараемся загладить наши потери. Законоположения, которых вы у меня просите, переведены еще только на немецкий язык; ничего нет труднее, как иметь хороший французский перевод какого бы то ни было русского сочинения2. Русский язык так богат, так выразителен и допускает столько сочетаний слов, что с ним можно обращаться как вам угодно; между тем как французский так беден и так мудрен, что надо быть вами, чтобы суметь так воспользоваться им и сделать из него то употребление, какое вам удалось. Как только я получу мало-мальски сносный перевод, я пришлю его вам, но предупреждаю вас вперед, что произведение это очень сухо и скучно, и если в нем будут искать чего-нибудь другого, кроме стройности и здравого смысла, то очень ошибутся. Во всей этой массе, конечно, не проглядывает ни гений, ни ум, но зато заключается много пользы. Прощайте, милостивый государь, будьте здоровы и верьте, что ничто не в состоянии будет изменить моего мнения о вас.