— Этот лгун, — вставил он, — умудрился написать более 600 страниц, не упомянув ни одним словом еврейскую заразу. Этого достаточно.

— Как и Томас Манн, — согласился я с ним, — в его толстенной книжке «Политические размышления аполитичного». Еврей? Ах ты, Боже ж мой, а про него ведь я совсем забыл! Да, но что за роль он тут играет, в конце концов? Не стоит трудов.

— А ты знаешь, кто еще поступает так же? — сказал он кратко. — Павел, он же Савл, он же Шауль! Там и тут порой наполовину строгое, наполовину жалобное слово против «обрезанных», и это все. О самом важном, о жалкой бесхарактерности евреев, об их дьявольском коварстве, об их ужасном суеверии Иеговы и Талмуда — ни звука.

Если кто-то в этом разбирается, так это он. Как никто другой он знает, что от всех народов мира евреи требуют в первую очередь духовную помощь. «Идите не к язычникам, а к потерянным овцам дома Израиля!» — требовал также сам Христос. Но Павлу на это наплевать. Он идет к грекам, к римлянам. И приносит им «христианство». Такое христианство, с которым можно перевернуть вверх дном всю римскую мировую империю. Все люди равны! Братство! Пацифизм! Никакой чести больше! И еврей восторжествовал.

— Я все еще думаю, — продолжил я эту мысль, — о чудном господине Левине из газеты «Берлинер Локальанцайгер», когда из него внезапно вырвалось восхищенное признание: только еврей смог бы сделать это, имея в виду ту дерзость Павла, когда он встал посередине Капитолия и болтал там про свое учение, которое должно было уничтожить Римскую Империю! Слово в слово он сказал это так; я точно помню это еще сегодня.

— Тут он попал в точку, — ответил он. — Пока христианство очухается от Павла, пройдет еще очень много времени. Ах, что же мы все-таки за доверчивые люди! Какой-то еврей убивает сотни христиан, вдруг он замечает, что все остальные становятся из-за этого еще более ревностными в вере; его озаряет этот знаменитый свет; он разыгрывает из себя изменившегося, принимает красивую позу, и смотрите: хотя он повсюду и во всем отклоняется от других апостолов, мы внимательно и благоговейно слушаем его проповедь с мощным голосом. Простое учение Господа, которое мог понять даже ребенок, мы позволяем «истолковывать» и «объяснять» нам какому-то еврею.

— Еврей, — заметил я, — скажет: так почему вы так глупы и позволяете всякому рассказывать вам разные сказки? И есть много чародеев и гадателей, которые из-за его чрезмерной хитрости, или, как они называют это, «духовности», взирают на него с робким восхищением.

— Если бы, — ответил он, — речь шла только о чистом обладании, то они были бы правы. Некий Мориц Гольдштайн[91] однажды торжествующим тоном заявил, что евреи управляют духовным богатством немецкого народа. Жаль, что он не добавил, как именно они им управляют. Я боюсь, если они, например, еще несколько десятилетий подряд будут интерпретировать Гёте, народ в один прекрасный день с удивлением узнает, что Гёте был родом из Франкфурта. Но также и тогда еще будут существовать люди, читающие Гёте глазами Гёте, а не через покрытые слизью очки какого-то Морица. Вряд ли это будут профессора, а, вероятно, бродяги. Во всяком случае, это тот вид, который не вымрет, и он хорошо сохранит старого Гёте, и пусть тогда евреи спокойно «управляют» новым Гёте. За этого нового Гёте в их руках можно только порадоваться.

— Но если их, — заметил я озабоченно, — доверчиво слушают и «бродяги» тоже, т. е. они тоже попадаются на их удочку?

— Тут все дело, — он улыбнулся, — в сущности этих «бродяг», если их сердце настолько чисто, то голова их может позволить себе слушать все, что угодно, отклонений не будет никогда. Они нищие духом, как говорится. «То, что не видит никакой разум разумного», то они чувствуют. И сохраняют это. Можно обмануть их голову, но над их душой у них даже самих нет силы.