— Книга Талмуда «Сирах», — добавил я, — просто вопит: «Наведи ужас на все народы, подними руку твою на чужеземцев, чтобы они видели твою силу! Гнев огня должен сжечь их. Разбивайте головы князей, которые враждебны нам!». И «Шулхан Арух» неистовствует: «Излей, о, Господи, ярость твою на гоев, которые не знают тебя, и на царства, которые не взывают к имени Твоему! Преследуй их во гневе и искорени их под небом Божьим!» Оба пассажа[141] содержат одну и ту же угрозу, только с тем различием, что «Шулхан Арух» последовательно подчеркивает, что все те, которые клянутся именем Иеговы, должны быть искоренены.

— И с таким отвратительным этическим учением на своей совести, — вспылил он,

— чудо современного еврейства Моисей Мендельсон[142] осмеливается утверждать, что «еврейству надлежит господство над миром». Из-за его религии! Как ученый талмудист он знал всю неистощимую низость еврейских методов — то, что мы здесь привели, это ведь только маленькая их доля — и, несмотря на это… да, тоже, этот лживый, этот изолгавшийся сброд, чистый экстракт лжи!

— И весь Берлин, — сказал я, — тогда как по команде принялся восторгаться этим «мудрым» и «благородным» Моисеем. Но Гёте не удалось провести, он назвал эту благочестивую ловушку для простаков «еврейским враньем»![143] Он знал, для чего все это было. «О, ты, бедный христианин! Только подожди, пока он полностью накрепко свяжет твои крылышки». И никому не бросилось в глаза, что несравненный Моисей в один миг перефилософствовался из простого домашнего учителя в богатейшего основателя банковского дома Мендельсонов, то есть, далеко обошел пресловутое игольное ушко. Хитрый трюк — представлять еврейский народ просто как религиозную общину, был любимым коньком и этого благодетеля. Евреи и сейчас любят так разглагольствовать. Почему, это раскрывает нам доктор Артур Руппин.[144] Чрезвычайные законы против евреев, потирает он руки, хихикая, всегда могли быть направлены только против членов иудейской религиозной общины, так как эта принадлежность — это единственный признак, поддающийся учету для законодательства. Но антисемитизм вовсе не враждебен иудейской религии, он скорее совсем безразличен к ней. Ах, так! «Пой, соловушка, пой!» Прошли времена, когда еврейская религия была для нас безразлична. Теперь она нас даже очень интересует. Повсюду мы следуем за нею и уже при первом знакомстве с ней мы узнали, что то, что евреи называют своей религией, точь-в-точь совпадает с их характером.

— Так, ну а кто же ее породил? — подхватил он. — Евреи. Мог ли бы это сделать какой-то другой народ? Не смешите меня. Они же сами беспрерывно говорят, что они с этим своим замечательным достижением являются единственными в мире. Значит, дело в Талмуде! В нем мы видим всю еврейскую религию в чистейшей форме: учение о Боге, догматику, мораль, все. Почему же они так боязливо прячут у себя за спиной эту великолепную книгу, если действительно ей «тысячелетия подарили дыхание своего опыта»? Как прирожденные благодетели человечества они давно должны были бы открыть доступ общественности к

Талмуду. Вместо этого он даже сегодня еще не переведен полностью; и то, что переведено, черт побери, производит впечатление, что средневековая церковь отнюдь не напрасно его сжигала. Религия ли это? Это валяние в грязи, эта ненависть, эта злость, это высокомерие, это ханжество, это пустозвонство, это подстрекательство к обману и убийству — религия? Тогда никогда еще не было более религиозного существа, чем дьявол. Это еврейская суть, еврейский характер; и всё, точка! Все же, стоит разок попробовать это и показать эту штуку приличному человеку, что он скажет на это? Нет, тот, кто проглатывает что-то в этом роде как лакомый кусочек, тот чудовище по своей натуре.

— Лютер, — вставил я, — просто требовал сжигать синагоги и еврейские школы, и засыпать пепелища землей, «чтобы никто никогда не мог бы увидеть на этом месте камня на камне». То, что мы до сих пор терпели из незнания — я даже и сам этого не знал, он пишет — Бог простил бы нам; но теперь мы знаем это, потому ни за что на свете мы не должны больше защищать эти места, где они «Христа и нас обманывают, злословят, проклинают, оплевывают и позорят»; это было бы точно так же, как если бы мы сами делали это. Мы должны разрушить[145] также их жилища, так как там они делают то же самое, что и в своих школах. «Пусть кто-то думает», жалуется он,[146], «что я говорю слишком много. Я говорю не слишком много, а слишком мало, так как я вижу их писания». Наши школьные инспектора не видят их, и наши умники, и наши ученые, и наши младенцы тем более их не видят.

— Это сожжение, — отмахнулся он безнадежно, — чертовски мало нам бы помогло. Это ведь так: даже если бы не было ни одной синагоги, ни одной еврейской школы, никакого Ветхого Завета и никакого Талмуда, все же, еврейский дух существовал бы и оказывал бы свое воздействие. Он существует с самого начала; и нет ни одного еврея, ни одного, который не воплощал бы его. Наиболее отчетливо это видно по так называемым просвещенным евреям. Гейне определенно принадлежит к числу самых просвещенных, но у него точно то же безумное высокомерие, что и у самого грязного еврейского торгаша из Галиции. Он вымыл бы руку, если бы ему ее пожал его соотечественник нееврейской крови! Моисей Мендельсон считается истинным чудом мудрости. И посмотри: он находит это прямо-таки возмутительным, что евреи еще не обладают принадлежащим им по праву господством над всем земным шаром!

— Ужасающее самомнение еврейских прихлебателей из России, — подчеркнул я,

— изображает нам Достоевский, исходя из своего продолжительного опыта.[147] Он долго жил вместе с разного рода уголовниками, спал с ними на одних нарах. Среди этих заключенных было и несколько евреев. Все относились к ним дружелюбно. Даже их дикую манеру молиться никто не считал неприличной. Такая уж у них религия, считали русские, и спокойно предоставляли их самим себе, «почти одобряли». И эти же евреи относились к этим же русским отчужденно, не хотели вместе с ними есть, и смотрели на них как бы снисходительно! И где это было? В сибирской тюрьме? Это отвращение и презрение евреев к местным Достоевский находил во всей России. Но маленькие люди нигде не обижались на них за это. Еврей делает это, потому что такая уж у него вера, говорилось повсюду с полным снисхождением.