-- Бюгютт скончался! Да здравствует Бюгютт!
За ними следует Кассюль, столь же опечаленный, как и мы, когда он узнал о смерти своего честного победителя, своего соперника, которого эта негодяйка, Блонт-Ми, слишком предпочла ему!
Мы пробираемся к нему. Он жмёт нам руку, имеет очень огорчённый вид, так как он считает себя, не без основания, виновником во всей этой катастрофе. Зачем он не убил скорее эту женщину, вместо того, чтобы впутать сюда Бюгютта! Мы утешаем его, насколько можем, и говорим о другом:
-- Правда ли, что ты продался вербовщику?
-- Да, всё улажено. Я подписал бумагу и даже получил часть денег.
И позванивая в кармане золотыми монетами, он сказал:
-- Кстати, я приглашаю вас после возвращения с кладбища. Один... Два... Прощальных обхода. Я рассчитываю на вас... Завтра я уезжаю в Антверпен...
По мере того, как приближается катафалк, поднимаются ужасные крики. Сначала я нахожу мало подходящими эти возгласы к характеру самого шествия, но вскоре я нахожу объяснение для отнюдь немрачного настроения толпы. Бессознательные пантеисты, жители Маролля правы! Весёлыми возгласами лучше всего можно воздать честь тому, кто подавал столь гордый пример свободной и широкой жизни. Сильная радость проявляется у этого народа с покрасневшими глазами и щеками, испачканными от слёз. Лица развеселяются, движения становятся более свободными. Реакция, начавшаяся у лиц, наиболее близких к гробу, распространяется от одного ряда к другому. Приверженцы умершего начинают смеяться, петь, даже приплясывать, обняв, подталкивая локтями друг друга.
Как в дни, когда совершаются процессии и разъезжают кавалькады, на тротуарах возвышаются лестницы, эстрады, подмостки, могущие обрушиться под тяжестью и прислонённые к фасадам домов. Пьяницы, усаживаясь кучками за столики, выдвинутые наружу из кабаков, чокаются в память умершего. Когда проезжает погребальная колесница, они поднимают и протягивают к гробу свои кружки, которые они выпивают сейчас же одним залпом, точно приветствуют его.
Пользуясь минутной остановкой, Палюль, вдруг ставший серьёзным, бросает мою руку, покидает нашу группу, и прежде, чем я понимаю его намерения, он схватывает мимоходом кружку пива с подноса, который несла прислуга, подняв высоко над головами, и проходя мимо нас, он выливает пенистое содержимое на гроб пьяницы. Неспособные понять, сколько своевременного и трогательного в этом возлиянии, полицейские угрожают счесть нашего блондина за осквернителя святыни, и они схватили бы и увели его в участок, если бы не протесты более понятливой толпы, которая, наоборот, одобряет этот красивый обновлённый жест, восстановляющий эллинские обряды.