Тогда, убеждаясь в своей беспомощности, я падаю, вытягиваюсь во всю длину, я катаюсь по полу, я кусаю свой платок, я разрываю его в корпию, которую я смачиваю слезами и пеною.
Произошло что-то непоправимое.
Как я узнал позднее, около ста мятежников, которые были окружены огнём, и которые могли погибнуть от удушья и огня, решили выйти из столовой, -- вооружённые всем, что им попадалось под руки: инструментами, ножками скамеек, железными прутами, старым железом. Они бросились впереди на солдат... Ружья заставили упасть четверых. Варрэ первого...
Многие достигли каналов, переплыли их и убежали.
Все были пойманы. Вместо того, чтобы скрыть их, крестьяне выдавали их Добблару, который стал во главе преследователей, и которому эта охота на человека доставляла страстное ощущение этих кровожадных догов, ловивших когда-то для плантаторов беглых негров.
Директор решил выпустить меня только тогда, когда всё кончилось:
-- Порядок водворён, -- сказал он мне с лукавой улыбкой... -- Вы можете ехать... Считайте себя счастливым, что вас заперли. Мы оказали вам услугу!
И так как я противился, он сказал:
-- Ах, тише, успокойтесь! Вы ответите, сударь. Вы видите, буйство не ведёт ни к чему хорошему. Одумайтесь, сидите тихо, чтобы вас забыли... Это лучшее, что вы можете сделать!
И он прибавил: