-- Рабыня! -- простонала Агриппина.
-- Что ты хочешь сказать этим? Или твой ум так помрачен, что не ощущаешь могучего веяния, которое, подобно духовной весенней буре, проникло в мир от Сирии до Лузитании? Или только я стою так высоко, что до меня одного долетело это таинственное, божественное веяние? Недаром учил меня Сенека, что все люди равны по рождению, что различие между знатными и простыми искусственно и что мнимые преимущества знати основаны только на произволе и власти.
Агриппина вскипела.
-- С каких пор проповедует Сенека такое безумие?
-- Каждый день с тех пор, как я его знаю.
-- Так он должен быть устранен. Презренное чудовище! Я считала его учение полезным, пока оно делало из тебя послушного, любящего сына. Теперь же -- долой двуличного софиста!
-- Мать, -- после долгого молчания заговорил Нерон, -- если Сенека возбуждает твое неудовольствие, я отрешу его от должности. Он в достаточной мере философ, чтобы уметь обойтись без Палатинума. Если у тебя есть еще желание: приказывай! Только не жди одного, чтобы я покинул Актэ! Если я замечу хоть малейшее посягательство на нее, я окружу ее собственной германской гвардией.
Агриппина внезапно вздрогнула. Казалось, у нее блеснула мысль, сулившая ей победу.
Несколько времени она стояла с опущенным взором, а потом кротко сказала:
-- Скажи мне, дорогой мальчик, говорит ли в тебе упрямство, унаследованное тобой от твоего отца Домиция Аэнобарба, или ты действительно любишь девушку?