Паллас сел возле безмолвной Актэ.
Корабль становился все ближе. Уже можно было ясно различать расписанную пурпуровой краской орлиную голову на киле, название корабля "Цигнус" и фигуры гребцов, сидевших рядами на двойных скамьях и с любопытством смотревших сквозь круглые люки.
Каждая из этих фигур казалась палачом для втайне трепетавшей Актэ, и она все с большим ужасом вглядывалась в роковое судно.
-- Что же? -- прошептал Паллас, под складками своего плаща касаясь ее левой руки.
Она быстро отодвинулась, не отвечая.
-- Актэ, -- спустя несколько минут, заговорил он по-гречески, -- говори со мной на языке твоей покойной матери, если ты стесняешься моих солдат и гребцов. Дело становится серьезно, Актэ, очень серьезно. Через пять минут мы будем на корабле и, клянусь могилой моего отца, что, раз я отдам приказание главному кормчему, уже будет поздно!
Она по-прежнему молчала, но вдруг, ясно и твердо взглянув на него, произнесла на мягком ионийском наречии:
-- Отодвинься от меня!
-- Зачем?
-- Чтобы я могла ответить тебе окончательно. Твоя близость смущает меня.