-- Нет, дорогой цезарь, я не брежу и слова мои далеко не порождения больного мозга. Спроси Тигеллина, спроси, пожалуй, и Бурра, потому только извиняющего все ее преступления, что, несмотря на свою внешнюю суровость, он чувствительнее любого юного поэта...
-- Что это значит?
-- Ну, он любит Агриппину... и обладает ею! -- отвечал Сенека, веско и монотонно произнося каждое слово.
-- Ты говоришь это мне? -- громко вскричал потрясенный до глубины души Нерон. -- Бурр обладает ею? Мать императора -- возлюбленная начальника казарм?
-- Успокойся! -- с большим хладнокровием произнес советник. -- Это не первый случай в истории, когда благородное дерево, приносившее благородные плоды, внезапно поражается внутренним гниением... Потом ты говоришь: начальник казарм! К чему такое пренебрежение? Начальник лучше плебея рядового. Теперь вот толкуют... Прости, но я, право, не в силах выговорить этого!
-- Или ты находишь нужным щадить меня? -- засмеялся император.
После минутного молчания, Сенека продолжал:
-- Все равно. Ты должен узнать все, ибо теперь предстоит вопрос: ты или она? Во всех слоях народа чувствуется грозное брожение. Сенат тайно ропщет. Всадники, мелкие купцы, ремесленники, даже самые рабы пылают яростью на недостойную женщину, по произволу попирающую ногами все государство. Прежде всего: она -- пучина разврата! На Бурра я готов закрыть глаза. Но недавно я узнал, что она не довольствуется одним возлюбленным...
-- Ты лжешь! -- вскочив, вскричал Нерон. -- Она может забываться, может осквернять себя, но она никогда не может потерять свою необъятную гордость...
-- Быть может, я преувеличиваю! -- отвечал Сенека. -- Но сделай снова то, что ты проделывал прежде: замешайся, переодетый, в народную толпу в предместье! Зайди в таверны, в харчевни, в лавочки цирюльников! Там ты услышишь много всякого о неком трибуне Фараксе...