-- Все, все! -- отвечал просиявший радостью агригентец.
-- Твой искусный в художествах раб Пирр будет присутствовать при выборе песен?
-- Конечно. Его суждение так драгоценно для меня!
-- Наверное!
-- Наверное! А теперь, взгляни мне в глаза хоть один раз! Неужели же я уж так страшен? Или я дикий зверь? Улыбнись же, очаровательная гречанка! Или ты все еще думаешь об Артемидоре?
-- К сожалению, я думаю о нем слишком мало! -- вырвалось у нее со вздохом.
В следующее мгновение она раскаялась в своих словах; но было уже поздно. Тигеллин понял, что робкая лань не ускользнет от него. Улыбка горделивого самодовольства мелькнула на его губах. Одна эта победа в его глазах стоила двадцати побед в кругу сенаторов и всадников.
Хлорис удалилась. Пока она поспешно выходила через боковую дверь, Тигеллин вернулся к своей пламенной обожательнице Септимии и любезно подал ей руку.
Она встала и всей тяжестью навалилась на него.
-- Я хмельна! Божественный Тигеллин, я хмельна! -- беспрерывно хохоча, повторяла она. -- Нет, вот так потеха! Все кружится около меня... и ты также, Софоний... ты также! Да держи же меня хорошенько! Так! Так! А теперь отведи меня туда, за пинии и поцелуй меня крепко... знаешь как... ах глупый, добрый Камилл! Ведь этот осел и целовать-то не умеет!