Луиза засмѣялась.
-- Вы точь въ точь такой же какъ и прежде. Мнѣ кажется вы уже объяснились на этотъ счетъ Генріетѣ; это была шутка, которая въ то время чрезвычайно оскорбила меня.
-- Но, увѣряю васъ, милостивая государыня...
-- Знаю... Генріэта въ тотъ вечеръ такъ долго насмѣхалась надо мною, что я, сильно разсердившись, ушла отъ нее. Мы не говорили другъ съ другомъ въ теченіи двухъ недѣль. Эта дружеская ссора была вашимъ дѣломъ, господинъ докторъ.
-- Такъ стало быть эта змѣя солгала! Что сказала она вамъ?
-- Боже мой! вы хотите, чтобъ я помнила это еще и теперь. Вы требуете невозможнаго.
-- Припомните, сдѣлайте одолженіе.
-- Не все ли равно?..
-- О, для меня далеко не все равно, что вы можете принимать меня за низкаго человѣка, за что-то вродѣ Мефистофеля. Что сказала она?
-- Ну, она пришла ко мнѣ и стала поздравлять меня съ остроумнымъ обожателемъ. Я не понимала ее. "Луизхенъ" шептала она, "милая дитя, онъ признался мнѣ во всемъ: онъ обожаетъ тебя и скоро воспоетъ ея во всевозможныхъ журналахъ и газетахъ подъ именемъ Хлои". И при этомъ она смѣялась такъ необузданно, что у меня выступили съ досады слезы на глазахъ.