-- Явный? Ужь не хотите ли вы польстить мнѣ? Увѣряю васъ заранѣе, что я чрезвычайно невоспріимчива...
-- У меня были совершенно другія намѣренія. Я не желаю проводить параллели. Луиза фонъ Гергардтъ, которую я зналъ когда-то, слишкомъ отлична отъ моей бѣлокурой, тихой Эмми... Нѣтъ я не обманывалъ себя на этотъ счетъ. Но въ тридцать лѣтъ любятъ разумнѣе чѣмъ въ двадцать.
-- Разумнѣе? Конечно, это было очень неблагоразумно находить упомянутую выше Луизу достойною любви.
-- Вы большая мастерица перетолковывать въ дурную сторону самыя невинныя рѣчи. Я хотѣлъ сказать, что въ тридцать лѣтъ сердце неспособно уже къ той пылкой, самоотверженной, чрезмѣрной любви, которая освѣтила -- или опалила -- первую весну нашей молодости.
-- Что вы разумѣете подъ словами, пылкая, самоотверженная, чрезмѣрная любовь? Если вы дѣйствительно любите вашу Эмми, то эти три эпитета и теперь еще могутъ найти такое же примѣненіе, какъ...
-- Какъ прежде, хотите вы сказать? Но вотъ съ этимъ-то я и не согласенъ. Повторяю вамъ, человѣкъ моихъ лѣтъ уже покончилъ съ сладкими иллюзіями первой молодости. Теперь кровь течетъ у меня въ жилахъ такъ спокойно, такъ холодно... да, такъ холодно, что я могу говорить о дняхъ моей первой любви, какъ о какомъ нибудь невозвратимомъ историческомъ фактѣ... И слава Богу, что это такъ!
Луиза взглянула задумчиво на блестящую суматоху зала. Ея рука играла машинально вѣеромъ!
-- Итакъ, вы помолвлены? спросила она послѣ минутнаго молчанія.-- Не будетъ ли нескромностью съ моей стороны, если я освѣдомлюсь о личности будущей госпожи докторши?
-- Вовсе нѣтъ. Моя невѣста -- единственная дочь вдовствующей надворной совѣтницы Фабриціусъ, бѣлокурая, розовая и стройная дѣвушка восьмнадцати лѣтъ. Она въ состояніи написать сноснымъ образомъ французское письмо и чрезвычайно кротка и скромна...
-- Чего же вамъ еще? Поздравляю васъ отъ всего сердца, господинъ докторъ...