Если ты чиновник, военный, учитель -- старайся хорошо делать свое дело, вовремя женись, люби жену и семью -- это сфера твоей деятельности, в которой ты можешь развернуть все твои силы, но не воображай, что ты призван для великих дел, не тужься, не надсаживайся -- и благо ти будет. Тип такой, истинно православной жизни дал своей биографией Достоевский. В частной жизни это был обыкновеннейший обыватель, житейски озабоченный -- весь в тягостной власти буден, "изнывающий в напряжении усилий около мелочей жизни, покрытый пылью житейской прозы". (Об этом смотри статью Волжского [Волжский (Глинка) Л. С. (1878--1940) -- публицист и литературный критик. В "Вопросах религии" (Вып. второй. М., 1908. С. 123--192) опубликована статья Волжского "Жизнь Ф. М. Достоевского и ее религиозный смысл".] во 2-м выпуске сборника "Вопросы религии".)
Какой далекой от Бога кажется такая жизнь! Неужели есть что-нибудь общее у этого прозябания с религиозной, -- да и не только религиозной, а просто жизнью?
Предыдущее, я думаю, подготовило нас к утвердительному ответу на этот вопрос. Да, отвечает православный, Христос, который жил с грешниками и блудницами, ходит и среди нас, в нашей мещанской обстановке. Думается, из всех христианских исповеданий ни одно так живо не чувствует личного Христа, как православие. В протестантизме этот образ далек и не имеет личного характера, в католицизме он -- вне мира и вне сердца человеческого. Католические святые видят его перед собою, как образец, которому они стремятся уподобиться до стигматов -- гвоздинных ран, и только православный -- не только святой, но и рядовой благочестивый мирянин -- чувствует Его в себе, в своем сердце. Вспомним рассказ о. Кириака (у Лескова, "На краю света") о том, как ребенком, забившись под банный полок, он молил Бога, чтобы его не выдрали за шалость; и вдруг он почувствовал, что повеяло тихой прохладой, "и у сердца, как голубок тепленький", что-то зашевелилось. Это был Христос. "Всей вселенной он не в обхват, а, видя ребячью скорбь, под банный полочек к мальчику подполз и за пазушкой обитал" [В приведенном отрывке из рассказа Н. Лескова "На краю света" после слов "к мальчонке подполз" следует "в дусе хлада тонка" и далее по тексту (см.: Лесков Н. С. Собр. соч.: В 12 т. М., 1989. С. 348).].
Эта интимная близость с Богом не имеет ничего общего с западной экзальтацией и сентиментализмом; наоборот, эти отношения легко принимают у крестьянина оттенок добродушной фамильярности. Над этой фамильярностью подшучивает и сам крестьянин. "Батюшка Предтеча, -- будто бы молится баба, -- я Павлова сноха, Иванова жена, помилуй меня!" "Одному мигнул, другому кивнул, а третий сам догадается", -- говорят про небрежную молитву. С угодниками крестьянин живет запросто -- ведь "Никола мужику воз подымает", он первый друг крестьянину -- "проси Николу, а он Спасу скажет". Поэтому он не считает обидным для святых угодников давать им прозвища, не всегда почтительные, вроде Афанасий -- Ломонос, Евдокия -- Плющиха, Никола -- Кочанный, Акулина -- Задери хвосты и т. п. Эта трезвость религиозного чувства исключает не только религиозный романтизм, но и ханжество; как ни много молится обычный православный, но он не выносит тех, кто "украл часослов, да: услыши, Господи, правду мою!" -- не выносит лицемерия в религиозном деле.
Из этого краткого очерка православного благочестия, мы полагаем, видно, как в православии русское религиозное чутье счастливо избегло как Сциллы рационализма, куда его мог увлечь русский здравый смысл, так и Харибды безудержного мистицизма, к чему его тянуло то свойство русской натуры, которое Достоевский определил, как стремление преступать черты и заглядывать в бездны. Все же эти свойства остались в русском характере, и ими объясняются многочисленные секты в православной Церкви, распадающиеся как раз на две главных группы сообразно двум вышеназванным особенностям русского характера.
Последователи сект первой категории, руководимые здравым смыслом, отвергают православную догматику и богослужение, как непонятные и противоречащие человеческому уму -- типичным и наиболее выразительным представителем этого направления является Л. Толстой. Вторая группа сект обычно называется сектами мистическими. Главную из них -- хлыстовство -- мы рассмотрим в следующей главе.
Есть еще одно ответвление православия -- старообрядчество. Первоначально это было православие в его самом чистом виде, но под влиянием своего "протестантского" состояния оно усвоило себе некоторые неправильные черты; в общем, оно все же наиболее близко к тому идеалу, который мы нарисовали в этой главе. Отторгнутое от господствующей церкви внешними силами, оно рано или поздно все равно отделилось бы от той части русского народа, которая стала усваивать себе европейскую цивилизацию, оставлять православный быт и изменять вере отцов. Старообрядчество выделилось из православия как раз в самый момент культурного перелома в русском обществе, в конце XVII-ro века, т.е. во время культурных новшеств в одежде и вообще быте и накануне эпохи Петра Великого. Разорив православный быт, реформа Петра нанесла сильный удар православию, лишив его, по крайней мере в городах и образованном классе, его тела -- быта. Результаты второго исторического удара православию, революции -- еще нельзя учесть. Во всяком случае революция усилила тот упадок и разложение православного быта, а значит -- и православия, которое давно уже совершается капитализмом, городами и фабриками. Как ни медленно движется культурная (не политическая) история, все же православие близко к какому-то рубежу, где оно должно или совсем разложиться, или, изменившись, возродиться. Мы говорим "изменившись", потому что православие своим бытом тесно связано с жизнью, а жизнь меняется и ломает этот быт, ломая и православие. С другой стороны, православие крепко и внутренно связано даже с политической историей -- через самодержавие. Вера в царское самодержавие, мистическое к нему отношение -- это один из непременных элементов православия, и поэтому изменения в способах управления страной наносят православию новый удар. Третьей трещиной в православии надо считать все более и более открывающееся неустройство церкви, неканоничность ее, нарушение ею основных церковных же канонов. Открывается вопиющее противоречие между консерватизмом православия и его фактическим отступлением от консерватизма и притом в сторону разорения церковного устройства. Это противоречие уже сознано, и готово стать движущей силой в православии.
ПРИМЕЧАНИЯ
Впервые статья опубликована в кн.: [Ельчанинов А. В.] История религии. М., 1909. С. 161--188 -- в качестве главы, написанной совместно П. А. Флоренским и А. В. Ельчаниновым. Печатается по: Священник Павел Флоренский. Соч.: В 4 т. М., 1994. Т. 1. С. 638--662. В настоящей публикации частично использованы комментарии к этому изданию текста. Авторов занимает проблема выражения в русском православии черт и характера русского народа.
Ельчанинов Александр Викторович, прот. (1881--1934). Родился в городе Николаеве. Учился в Тифлисской гимназии вместе с П. Флоренским и В. Эрном. Окончил исторический факультет Санкт-Петербургского университета, учился в Московской духовной академии, откуда был призван на военную службу, после которой в академию не вернулся, стал директором гимназии в Тифлисе. Еще в Санкт-Петербурге сблизился с представителями литературно-художественной интеллигенции (в частности с Вяч. Ивановым), участвовал в Религиозно-философских собраниях. Его старший друг и впоследствии духовный отец С. Н. Булгаков вспоминает о Ельчанинове в эти годы: "Это было светское пастырство, проповедь веры среди одичавшего в безбожии общества? и ей отдавался он, будущий пастырь, ранее своего пастырства... Имя его должно быть вписано в историю нашего церковного просвещения, как и новейшего движения христианской мысли в России". С 1905 года -- секретарь Московского религиозно-философского общества имени Вл. Соловьева. Покинул Россию в 1921 году, был учителем во Франции, в Ницце, и в 1926 г. по совету о. Сергия Булгакова принял сан священства. О его пастырском служении проф. В. Ильин говорил: "Его личность просияла в священстве, которое развязало и раскрыло все заложенные в нем возможности". Руководил Русским студенческим христианским движением, отдавал этому движению душу и педагогический талант.