-- За что же доносъ? Что я худого сдѣлалъ?-- испуганно и жалобно возопилъ о. Аполлонъ, а Таня готова была заплакать. Мать чувствовала, что отецъ ужъ слишкомъ наступаетъ на зятя, и пожалѣла его:
-- Ну, вотъ, началъ каркать... Ни коня, ни возу... Чего прежде времени стращать? Можетъ, все обойдется.
-- Дай-то бы Богъ!-- смягчился протопопъ и взглянулъ на стоявшую въ дверяхъ прокашливавшуюся молодую дѣвку, временно исправлявшую должность кухарки за свою мать, ушедшую на богомолье.-- Ты что, Марья?
-- Да Миронъ ждетъ, спрашиваетъ: скоро-ли?
-- Ахъ, да... забылъ... Вотъ, о. Аполлонъ, исправь-ка за меня требу. Кстати я погляжу, какъ ты обращаешься съ прихожанами. Вели, Марья, Мирону войдти сюда.
Матушки ушли въ садъ, а попы остались, при чемъ о. Романъ сказалъ зятю, чтобы онъ дѣлалъ все такъ, какъ въ Шевыряловѣ дѣлаетъ, а самъ перешелъ въ сосѣднюю комнату, закурилъ папиросу, облокотился на комодъ съ зеркаломъ и прислушивался къ разговору зятя съ прихожаниномъ.
-- Отпѣвать, что-ль?
-- Да, батюшка, ужъ въ церковь принесли, съ часъ будетъ или какъ... Время рабочее, отпусти поскорѣе.
-- Ну, что же, пойдемъ.
О. Романъ, замѣтивъ, что зять взялъ шляпу и соскабливаетъ съ нея грязь, остановилъ его: