У Ивала Петровича отъ четвертой рюмки зарябило въ глазахъ, и онъ хватался за голову. Крестный хладнокровно утѣшалъ:
-- Ничего, пройдетъ. За то съ барышней веселѣе будешь. Ты, я такъ полагаю, плохой кавалеръ и, ежели тебѣ не дать водки, совсѣмъ пропадешь въ женскомъ обществѣ, рта не раскроешь, раскиснешь... Однако насъ ждутъ...
Въ столовой Ивана Петровича усадили между сироткой Лизой и Ѳеклой Григорьевной противъ ея дочери Глаши, которая скромно опустила глаза подъ огненнымъ взглядомъ молодого человѣка, находившагося въ восторженномъ состояніи. За холоднымъ -- студенемъ -- о. Никандръ повѣствовалъ о своей послѣдней поѣздкѣ въ губернскій городъ по случаю поставленія его во протоіереи, а кстати (объ этомъ онъ умолчалъ) и для обрѣзанія купоновъ по хранившимся въ банкѣ билетамъ.
-- Остановился я въ свѣчномъ епархіальномъ заводѣ, у насъ тамъ такая комната большая отведена для всѣхъ пріѣзжающихъ поповъ, общая квартира, даровая взъѣзжая, есть и для попадеекъ тоже комната, рядомъ. И когда ни пріѣдешь, всегда есть народъ, а на этотъ разъ собралось насъ іереевъ преизрядно -- человѣкъ десять изъ разныхъ уѣздовъ епархіи и все незнакомые другъ другу. Озираемся, ходимъ такъ стороной, надуваемся другъ передъ другомъ, хохлимся, какъ пѣтухи съ разныхъ дворовъ, всѣ молчаливые, сурьезные, солидничаемъ... конечно, отъ глупости больше, да и за водку еще рано было приниматься, потому не безъ дѣла же попы изъ медвѣжьихъ угловъ трясли свои животы, а по нуждѣ. Да и дѣла-то разныя бываютъ, непріятныя больше,-- начальство требуетъ для личныхъ объясненій, для проборки по кляузнымъ дѣламъ... Съ хорошимъ дѣломъ попъ отъ попадьи не уѣдетъ. А если пріѣхалъ онъ въ свѣчной заводъ, значитъ какая-нибудь пакость случилась... Вотъ, каждый въ одиночествѣ безъ попадьи духу и набирается и настоящія свои чувства скрываетъ. Такъ въ молчанку и играли весь вечеръ. По утру встали, Богу помолились, чаю напились и стали передъ явкой по начальству обряжаться всякъ въ свой парадъ. А я этакъ притулился въ сторонкѣ незамѣтно, въ старомъ подрясникѣ, замухрышкой, никто на меня вниманія не обращаетъ... Такъ... Вотъ вижу, молодой попикъ изъ бойкихъ -- должно быть цензоръ проповѣдей -- вытащилъ неглиже съ форсомъ изъ кармана скуфью и расправляетъ ее передъ зеркаломъ, а у самого на лицѣ душа, видимо, такъ и пляшетъ: "вотъ, молъ, хоть я и молодъ, и борода еще не доросла до положеннаго предѣла, а смотрите -- у меня ужъ скуфья, у васъ же, хоть вы и старые, можетъ и этого нѣтъ"... Недурно!.. Я молчу... Вотъ вижу, другой постарше щелкнулъ замочкомъ въ комодѣ и извлекаетъ камилавку. Тотъ, молоденькій, стушевался, отошелъ и сѣлъ, а камилавочникъ ликуетъ -- посрамилъ скуфейника... Отлично!.. Я молчу... Вотъ вижу, третій выходитъ -- тоже въ камилавкѣ, во ужъ съ наперснымъ крестомъ... Ага! не въ шутку дѣло разгорѣлось. Тѣ сѣли, а этотъ гоголемъ расхаживаетъ... Превосходно!.. Я молчу... Вотъ вижу, четвертый отецъ поднимается -- камилавка, наперсный крестъ и -- орденъ прицѣпилъ... Ого, куда пошло!.. Троимъ носъ утеръ и бороду расчесываетъ, ни на кого не глядитъ, всѣмъ нуль вниманія... Великолѣпно!.. Я опять молчу и жду. Кто же его посрамитъ? Гляжу по сторонамъ, туда-сюда, гдѣ, молъ, пятый?.. нѣтъ-ли еще филистямлянина?.. Нѣтъ, никто больше не выходитъ... Ну, тутъ вижу, знать, и мой часъ насталъ... Вдругъ въ дверь: стукъ! стукъ!..-- Кто? -- Портной-съ! -- Пожалуйте... Ко мнѣ. Вынимаю полукафтанье -- дорогого сукна, поясъ -- золотого шитья, ряса шелковая,-- облекаюсь... камилавка -- ліонскаго бархата.. Смотрятъ, не дышутъ... А я началъ возлагать на свою грудь отличія... И какъ надѣлъ я свои медали, кресты и ордена до Владиміра включительно, весь свой иконостасъ, да какъ пріосанился, обернулся, посмотрѣлъ,-- такъ они всѣ одинъ по одному гуськомъ изъ номера -- въ кусты...
Иванъ Петровичъ смѣялся почти до неприличія.
-- Ха-ха! Все филистимское войско разбѣжалось... ха-ха-ха! Ну, и сраженіе! -- задыхался онъ отъ смѣха.
-- Чья взяла? То-то! Вотъ какъ, крестничекъ! Вотъ ты теперь и пойми, могутъ-ли такого не уважить въ чемъ? Никогда не повѣрю. Сила, что-ли, я, крестникъ? а? ну, говори по совѣсти!..-- требовалъ развеселившійся хозяинъ.
-- Никакой Голіаѳъ не устоитъ противъ васъ! -- воодушевился Иванъ Петровичъ и почувствовалъ, что онъ можетъ говорить недурные комплименты, хотя и не барышнямъ.
Подали лапшу. Иванъ Петровичъ широко улыбнулся на дѣвочку-сиротку, которая какъ будто не была твердо увѣрена, что ей дадутъ лапши, но когда бабушка Анна Григорьевна налила ей полную тарелку и положила туда пару красныхъ гусиныхъ лапокъ, восторгу ея не было предѣла, и она смѣялась звонче всѣхъ...