Гетти чувстовала, что никто не избавитъ ее отъ тѣхъ золъ, которыя дѣлали ей жизнь ненавистной, и говорила себѣ, что никто никогда не узнаетъ про ея униженіе и несчастіе. Нѣтъ, она не сознается даже Динѣ: она зайдетъ куда-нибудь подальше и утонится въ такомъ мѣстѣ, гдѣ не найдутъ ея трупа, и никто никогда не будетъ знать, что съ нею сталось.
Отъѣхавъ двадцать миль (конецъ, который дѣлалъ этотъ дилижансъ), она продолжала свой путь то пѣшкомъ, то въ повозкахъ за дешевую плату, стараясь тратить какъ можно меньше на ѣду. У нея не было впереди никакой опредѣленной цѣли, но -- странная вещь -- какъ-бы повинуясь силѣ невѣдомыхъ чаръ, она подвигалась по той-же дорогѣ, по которой пришла, хоть и рѣшила не возвращаться домой. Быть можетъ ее тянули къ себѣ зеленыя поля Варвикшира съ ихъ высокими кустистыми изгородями, гдѣ было такъ удобно прятаться даже въ эту безлистую пору года. Теперь она шла гораздо тише, часто останавливаясь, часами просиживая подъ заборами и плетнями, глядя передъ собой ничего не видящими прекрасными глазами, воображая себя на краю какой-нибудь глубокой лужи, спрятавшейся за деревьями въ самомъ низу оврага, какъ та лужа на Зеленой Пустоши, и стараясь представить себѣ, очень-ли страшно тонуть, и будетъ-ли послѣ смерти что-нибудь хуже того, чего она такъ страшилась въ этой жизни, Догматы вѣры не имѣли никакой власти надъ душой Гетти: она принадлежала къ многочисленному разряду людей, имѣющихъ крестныхъ матерей и отцовъ, твердо заучивающихъ свой катехизисъ, конфирмующихся, посѣщающихъ церковь въ каждое воскресенье, и не усваивающихъ ни одной христіанской идеи, ни одного христіанскаго чувства, которыя приводили-бы къ какимъ-либо практическимъ результатамъ, поддерживая ихъ въ испытаніяхъ жизни или принося имъ утѣшеніе передъ смертью. Вы-бы жестоко ошиблись насчетъ душевнаго состоянія Гетти въ эти печальные для нея дни, предположивъ, что страхъ Божьей кары или надежда на Божье милосердіе играли въ немъ какую-нибудь роль.
Гетти рѣшила поѣхать въ Стратфордъ-на-Авонѣ, куда въ первый разъ она попала ошибкой: ей помнилось, что тамъ были низкіе луга, гдѣ можно было разсчитывать найти именно такую водомоину, какая ей была нужда. И въ то-же время она продолжала соблюдать строгую экономію въ деньгахъ и заботливо несла свою корзину: смерть казалась ей такой еще далекой, а жизнь была въ ней такъ сильна! Ѣда и отдыхъ манили ее съ неотразимой силой: въ самыя горькія свои минуты, представляя себѣ берегъ, съ котораго она бросится въ воду, она ускоряла шагъ, завидѣвъ гостиницу. Прошло уже пять дней, какъ она выѣхала изъ Виндзора^ Съ тѣхъ поръ она прошла очень немного, потому что часто сворачивала съ большой дороги, избѣгая разспросовъ и любопытныхъ взглядовъ, по принимая гордый и независимый видъ всякій разъ, какъ ее могли видѣть. Для ночлега она выбирала гостиницы поскромнѣе, старательно одѣвалась поутру и выходила въ путь бодрымъ шагомъ. Когда шелъ дождь, она пряталась куда-нибудь подъ крышу, какъ-будто передъ ней была долгая, счастливая жизнь.
И, однако, даже въ такіе моменты, когда она особенно хорошо владѣла собой, больно было смотрѣть на ея хорошенькое личико -- до такой степени оно было теперь непохоже на то лицо, которое улыбалось ей изъ стараго крапчатаго зеркала, или улыбалось другимъ, когда они съ восторгомъ имъ любовались. Глаза глядѣли жесткимъ, какимъ-то дикимъ взглядомъ, хотя ихъ темная глубина не утратила своего блеска, и длинныя рѣсницы были такъ-же прекрасны. Улыбка не раздвигала розовыхъ губокъ и не дѣлала ямочекъ на щекахъ. Это была все та-же мягкая, миловидная, дѣтская красота. но любовь и вѣра въ любовь покинули ее. Тѣмъ болѣе скорбнымъ казалось это лицо, что оно было прекрасно: это было удивительное лицо Медузы съ гнѣвнымъ и безстрастнымъ ртомъ.
Но вотъ, наконецъ, она тамъ, куда ее такъ тянуло,-- среди низкихъ луговъ, на длинной узенькой тропинкѣ, которая ведетъ въ лѣсъ. Ахъ, еслибъ въ этомъ лѣсу оказалась вода!-- ужъ тамъ никто ее не увидитъ... Нѣтъ, это не лѣсъ, а только мелкая поросль. Когда-то здѣсь брали песокъ, и вся земля была въ буграхъ и ямахъ, обросшихъ но краямъ кустарникомъ. Гетти переходила отъ ямы къ ямѣ въ надеждѣ найти воду въ которой нибудь изъ нихъ; наконецъ, она выбилась изъ силъ и присѣла отдохнуть. День близился къ вечеру, и свинцовое небо темнѣло, какъ будто солнце уже собиралось садиться. Гетти вскочила на ноги: скоро стемнѣетъ, сегодня ужъ поздно отыскивать воду,-- придется отложить до завтра; а пока надо подумать о ночлегѣ. Бродя по кустамъ, она заблудилась и, не зная, въ какую сторону ей идти, пошла наугадъ. Она проходила поле за полемъ, а жилья нигдѣ не показывалось. Но вонъ тамъ, въ концѣ луга, виднѣлся, просвѣтъ между изгородями; земля замѣтно опускалась въ ту сторону, и надъ самымъ просвѣтомъ два дерева наклонились другъ къ другу. У Гетти заколотилось сердце: тамъ должна быть вода. Тяжело ступая по густой травѣ, она двинулась туда, дрожа и съ поблѣднѣвшими губами, какъ будто то страшное, къ чему она подходила, пришло само, помимо ея воли, а не было цѣлью ея поисковъ.
Вотъ она -- вода, совсѣмъ черная подъ темнѣющимъ небомъ... Кругомъ ни звуки, ни движенія... Гетти поставила корзинку и опустилась на траву, вся дрожа. Лужа должна быть теперь очень глубока послѣ зимы; къ тому времени, когда она пересохнетъ (какъ пересыхали лужи въ Гейслопѣ въ лѣтнюю пору), уже нельзя будетъ узнать ея трупа. А корзина?-- ее надо куда-нибудь спрятать... Да, такъ, она броситъ ее въ воду, сперва наложитъ камнями, а потомъ броситъ. Она встала поискать камней и скоро принесла штукъ пять или шесть. Положивъ ихъ подлѣ корзины, она опять сѣла. Спѣшить было не зачѣмъ, впереди была еще цѣлая ночь, и она облокотилась на корзину. Она очень устала и была голодна. Въ корзинѣ у нея лежало три лепешки: она ихъ купила въ послѣдней харчевнѣ, куда заходила поѣсть. Она достала ихъ, съѣла съ жадностью и продолжала сидѣть, глядя на воду. Утоленный голодъ принесъ съ собой пріятное чувство успокоенія; неподвижная, удобная поза послѣ усталости располагала къ дремотѣ, и вскорѣ голова ея упала на корзину, она крѣпко уснула.
Когда она проснулась, была глубокая ночь, и ей было холодно. Она испугалась этой темноты, испугалась того, что передъ ней еще цѣлая длинная ночь. Вотъ если-бы теперь броситься воду! Еслибъ она могла!.. Нѣтъ, еще не сейчасъ... Она встала и начала ходить, чтобы согрѣться, какъ будто надѣялась, что вмѣстѣ съ тепломъ придетъ рѣшимость. О, какъ тянется время въ этой темнотѣ!.. Яркій огонь и тепло очага, родные голоса, чувство покоя и безопасности, съ какимъ она ложилась спать дома и вставала по утрамъ, знакомыя поля, знакомыя лица, воскресенья и праздники съ ихъ простыми радостями новыхъ нарядовъ и угощенья, всѣ утѣхи ея молодой жизни пронеслись теперь передъ нею, маня ее и дразня; она какъ будто протягивала къ нимъ руки черезъ глубокую пропасть. Она стиснула зубы, вспомнивъ объ Артурѣ; она проклинала его, забывая, что ея проклятія не могутъ его наказать. Она хотѣла, чтобы и онъ узналъ отчаяніе, холодъ и стыдъ, которымъ онъ не рѣшался-бы положить конецъ смертью.
Ея ужасъ передъ этимъ холодомъ, мракомъ и одиночествомъ усиливался съ каждой долгой минутой. Ей казалось, что она уже умерла, знаетъ, что она умерла, и жаждетъ возвратиться къ жизни... Но нѣтъ, она еще жива: роковой прыжокъ еще не сдѣланъ. Ее обуревали самыя противорѣчивыя чувства, уныніе и восторгъ: уныніе оттого, что она была еще жива, что она еще могла видѣть свѣтъ и чувствовать тепло. Она ходила взадъ и впередъ, стараясь согрѣться и начиная различать окружающіе предметы по мѣрѣ того, какъ глаза ея привыкли къ темнотѣ: вотъ тянется темная линія изгороди, вотъ прошмыгнуло въ травѣ какое-то живое существо -- должно быть полевая мышь. Темнота уже не давила ее, преграждая ей путь. Ей пришло въ голову, что она могла-бы теперь повернуть назадъ, перейти лугъ, а тамъ, за изгородью, на сосѣднемъ лугу, былъ, кажется, овечій загонъ: ей припоминалось, что она какъ будто видѣла тамъ шалашъ изъ дрока. Еслибъ добраться до этого шалаша, она бы согрѣлась: можно было-бы переночевать тамъ, какъ дѣлалъ Аликъ въ Гейслопѣ каждую весну. Эта мысль ободрила ее новой надеждой; она взяла свою корзину и пошла черезъ лугъ. Она проплутала нѣсколько времени, прежде чѣмъ нашла изгородь, но эти поиски и моціонъ окончательно ее оживили; темнота и одиночество уже не такъ пугали ее. На сосѣднемъ лугу были овцы: нѣсколько штукъ шарахнулось въ сторону, когда она поставила свою корзину, перелѣзая черезъ плетень; топотъ ихъ ногъ успокоилъ ее,-- она убѣдилась, что память не обманула ее: да, это былъ тотъ самый лугъ, гдѣ она видѣла шалашъ, потому что на немъ были овцы. Надо только идти по тропинкѣ, и она придетъ къ шалашу. Добравшись до противуположпыхъ воротецъ, она продолжала идти, нащупывая ихъ перекладины, потомъ перекладины овечьяго загона, пока рука ея не встрѣтила выступа неровной оштукатуренной стѣны. Какая радость!-- она нашла пріютъ. Она все шла ощупью вдоль стѣны, дошла до двери, толкнула ее и отворила. Здѣсь скверно пахло, было душно, но тепло, и на полу лежала солома. Гетти бросилась на эту солому, чувствуя, что она спасена. Тутъ пришли слезы -- съ самаго Виндзора она ни разу не плакала,-- истерическія слезы радости оттого, что она жива, что она въ знакомомъ мѣстѣ, и овцы подлѣ нея. Для нея было наслажденіемъ чувствовать свое тѣло; она отвернула рукава и съ страстной любовью къ жизни цѣловала свои руки. Вскорѣ тепло и усталость убаюкали ее среди слезъ; она поминутно впадала въ забытье; ей начинало грезиться, что она стоитъ на краю лужи, что она спрыгнула въ воду, и, вздрогнувъ, она просыпалась и не могла понять, гдѣ она. Но, наконецъ, пришелъ глубокій сонъ безъ грезъ; голова ея, защищенная шляпкой, прислонилась къ неровной стѣнѣ, и бѣдная душа, мечущаяся между двумя равносильными ужасами, нашла единственное успокоеніе, какое ей было доступно,-- забвеніе себя.
Увы! этому успокоенію пришелъ конецъ, едва оно успѣло наступить: Гетти казалось, что она даже не спала, что ея первыя дремотныя грезы только смѣнились другими. Теперь ей снилось, что она въ шалашѣ, и тетка стоитъ надъ нею со свѣчею въ рукѣ. Она задрожала подъ взглядомъ тетки и открыла глаза. Свѣчи не было, но былъ другой свѣтъ -- свѣтъ ранняго утра, проникавшій сквозь открытую дверь! И на нее, наклонившись, глядѣло чье-то лицо, но это было незнакомое лицо старика въ рабочей курткѣ.
-- Что вы тутъ дѣлаете, моя милая?-- спросилъ старикъ грубымъ голосомъ.