-- Ну полно, развеселитесь! Улыбнитесь мнѣ и скажите, о чемъ вы плакали... Скажите-же -- я васъ прошу!
Гетти повернула къ нему голову, прошептала: "Я думала, вы не придете" и, набравшись понемногу храбрости, взглянула на него.-- Нѣтъ, это было слишкомъ! Надо было быть египетскимъ сфинксомъ, чтобы не отвѣтить на этотъ взглядъ такимъ-же любящимъ взглядомъ.
-- Ахъ, вы пугливая птичка!... Роза въ слезахъ!... Ахъ вы глупенькая дѣвочка! Не смѣйте больше плакать! Не будете?-- Вѣдь я теперь съ вами.
Ахъ, онъ и самъ не знаетъ, что говоритъ. Не то хотѣлъ онъ ей сказать. Опять его рука тихонько обвивается вокругъ ея стана, сжимая его все тѣснѣй; лицо все ближе наклоняется къ кругленькой шейкѣ, губы встрѣчаютъ ея пухленькія дѣтскія губки, и на одинъ долгій мигъ время для нихъ исчезаетъ. Кто онъ?-- Аркадскій пастушокъ?-- первый юноша, цѣлующій первую дѣву?-- или, можетъ быть, самъ Эросъ, приникшій къ губкамъ Психеи?-- почемъ онъ знаетъ... да и не все-ли равно!
Нѣсколько минутъ послѣ того оба молчали. Они шли впередъ съ бьющимися сердцами, пока не увидѣли воротъ въ концѣ лѣса. Тогда они взглянули другъ на друга -- не совсѣмъ такъ, какъ глядѣли раньше: теперь въ ихъ глазахъ было воспоминаніе поцѣлуя.
Но горечь уже начала примѣшиваться къ ихъ блаженству: уже Артуръ почувствовалъ неловкость. Онъ отнялъ руку, обнимавшую Гетти, и сказалъ:
-- Вотъ мы и прошли рощу -- почти до конца... Который, однако, часъ?-- добавила она, вынимая часы.-- Двадцать минута, девятаго... впрочемъ, мои часы спѣшатъ. Но все таки лучше мнѣ не ходить дальше. Бѣгите скорехонько вашими маленькими ножками и добирайтесь благополучно домой. Прощайте,
Онъ взяла ея руку и смотрѣлъ на нее съ полу печальной, полуразвязной, натянутой улыбкой. Глаза Гетти какъ, будто молили его подождать уходить, но онъ потрепалъ ее по щечкѣ и повторилъ: "Прощайте". Ей оставалось только повернуться и уйти.
А Артуръ?-- Почти бѣгомъ пустился онъ назадъ, черезъ лѣсъ, словно хотѣлъ отдѣлить себя отъ Гетти какъ можно большимъ пространствомъ. Онъ больше не пошелъ въ Эрмитажъ: она помнилъ, какую борьбу онъ выдержалъ тамъ передъ обѣдомъ,-- борьбу, которая окончилась ничѣмъ -- хуже, чѣмъ ничѣмъ. Онъ прошелъ прямо за паркъ, радуясь, что выбрался изъ этой рощи, гдѣ жилъ его злой геній, преслѣдовавшій его. Эти гладкія липы и буки... за нихъ было что-то опьяняющее. То-ли дѣло крѣпкіе, узловатые старые дубы!-- ни намека на нѣгу и лѣнь. Одинъ ихъ видъ придаетъ человѣку бодрости. Артуръ затерялся въ извилистыхъ поворотахъ дорожекъ; онъ блуждалъ безъ мысли и цѣли, не ища выхода, пока сумерки подъ сводомъ вѣтвей не сгустились въ темную ночь, такъ-что заяцъ, перебѣжавшій ему дорогу, казался совсѣмъ чернымъ.
Его волненіе было теперь гораздо глубже, чѣмъ поутру; онъ испытывалъ нѣчто въ родѣ того, что долженъ испытать всадникъ, когда лошадь, которую онъ хотѣлъ заставить сдѣлать скачекъ, поднимется на дыбы, осмѣлившись возстать противъ его власти. Онъ былъ недоволенъ собой; онъ злился, была, въ отчаяніи. Что будетъ, если онъ поддастся чувству, такъ коварно подкравшемуся къ нему въ этотъ день,-- если онъ будетъ продолжать видѣться съ Гетти и позволять себѣ съ нею даже такія невинныя ласки, до какихъ онъ уже дошелъ?-- Онъ пробовалъ остановиться мыслью на возможныхъ послѣдствіяхъ такого поведенія съ его стороны и отказывался вѣрить, чтобы подобная будущность была возможна для него. Играть въ любовь съ Гетти было совсѣмъ не то, что играть въ любовь съ хорошенькой дѣвушкой своего круга: тутъ такая игра была-бы забавой для обѣихъ сторонъ, и обѣ стороны такъ-бы и понимали ее, или-же -- еслибы чувство стало серьезнымъ,-- тутъ не было препятствій для брака. Но эта дѣвочка... Стоитъ кому-нибудь увидѣть ихъ вмѣстѣ, и о ней пойдетъ худая слава по всему околотку... И потомъ эти Пойзеры -- такіе чудесные люди, для которыхъ такъ-же дорого ихъ доброе имя, какъ еслибы въ жилахъ ихъ текла самая благородная кровь въ всемъ государствѣ... Да онъ просто возненавидитъ себя, если допуститъ себя до такого скандала -- въ помѣстьѣ, гдѣ со временемъ онъ будетъ хозяиномъ,-- среди арендаторовъ, которые прежде всего должны его уважать. А развѣ онъ не дорожитъ собственнымъ уваженіемъ? Онъ былъ даже не въ состояніи представить себѣ, чтобъ онъ могъ когда-нибудь такъ низко упасть въ своемъ мнѣніи, какъ не могъ-бы вообразить, что онъ сломаетъ обѣ ноги и всю остальную жизнь будетъ ходить на костыляхъ. Да, онъ не могъ вообразить себя въ такомъ положеніи,-- это было-бы слишкомъ безобразно, слиткомъ непохоже на него.