-- По моему мнѣнію, замѣтилъ Лейдгатъ,-- законный осмотръ тѣла поставитъ человѣка, не компетентнаго въ медицинѣ, въ весьма затруднительное положеніе въ то время, когда ему будутъ предложены на судѣ такіе вопросы, которые потребуютъ спеціальныхъ свѣденій. Люди толкуютъ объ очевидности доказательствъ, точно онѣ могутъ быть взвѣшены на вѣсахъ слѣпого правосудія. Человѣкъ до тѣхъ поръ не можетъ назвать очевиднымъ какое бы то ни было доказательство, пока онъ со всѣхъ сторонъ не ознакомится съ дѣломъ. Юристъ есть ничто иное, какъ старая баба въ изслѣдованіи мертвыхъ тѣлъ. Какъ ему, напр., узнать дѣйствіе яда? Вы послѣ этого, пожалуй, скажете, что выучившись кропать стихи, выучишься черезъ это крошить картофель.
-- Но вамъ, я полагаю, должно быть извѣстно, возразилъ съ нѣкоторой запальчивостью, м-ръ Чичли,-- что на обязанности уголовнаго слѣдователя не лежитъ личный осмотръ тѣла, и что онъ почерпаетъ свои доказательства изъ свидѣтельства врача.
-- Да, врача, который подчасъ такой-же невѣжда, какъ самъ уголовный слѣдователь, сказалъ Лейдгатъ.-- Вопросы медицинской юриспруденціи не могутъ быть предоставлены произволу человѣка, нахватавшагося извѣстной доли знанія во врачебной наукѣ. Уголовнымъ слѣдователемъ, напр., не долженъ быть человѣкъ, который потому только знаетъ, что стрихнинъ разрушаетъ покровы желудка, что какой нибудь невѣжда докторъ сказалъ это.-- Лейдгатъ совершенно выпустилъ изъ виду тотъ фактъ, что м-ръ Чичли былъ самъ уголовный королевскій слѣдователь, и закончилъ свою рѣчь весьма наивнымъ вопросомъ: -- Вы согласны со мной, докторъ Спрэгъ, неправда-ли?
-- До извѣстной степени -- да, то-есть въ отношеніи къ многолюднымъ уѣздамъ и къ столицѣ, отвѣчалъ докторъ.-- Но я смѣю надѣяться, что нашъ край еще долго будетъ пользоваться служебной дѣятельностью моего друга Чичли, хотя-бы его должность и могла быть занята лучшимъ представителемъ изъ нашей профессіи. Я убѣжденъ, что Винци одного со мной мнѣнія, заключилъ онъ, посмотрѣвъ на хозяина дома.
-- Да, да, конечно, весело воскликнулъ Винци.-- Мнѣ подавайте непремѣнно такого уголовнаго слѣдователя, который былъ-бы охотникъ до скачекъ. Притомъ, на мой взглядъ, вѣрнѣе, когда это мѣсто юристъ занимаетъ. А знать все каждому человѣку -- невозможно. Есть нѣкоторыя вещи, до которыхъ доходятъ познаніемъ, а, такъ сказать, откровеніемъ божіемъ. Что-жь касается случаевъ отравленія, то тутъ необходимо только изучить хорошенько законы: тамъ сказано все, что нужно на этотъ счетъ. Однако, господа, намъ пора по домамъ, пойдемте, объявилъ хозяинъ, вставая съ мѣста.
Очень можетъ быть, что Лейдгатъ мысленно считалъ м-ра Чичли именно за такого слѣдователя, который не имѣетъ понятія о покровахъ желудка, но онъ вовсе не имѣлъ намѣренія говорить личности. Въ мидльмарчскомъ хорошемъ обществѣ трудно было вообще вращаться новичку; но еще труднѣе и опаснѣе было проводить мысль, что знаніе необходимо для человѣка получающаго жалованье за свою службу. Фредъ Винци назвалъ Лейдгата фатомъ, а м-ру Чичли, въ настоящее время, очень хотѣлось ругнуть его самохваломъ, особенно въ ту минуту, когда явившись въ гостиную, молодой докторъ видимо принялся любезничать съ Розамундой, съ которой ему удалось очень легко устроить себѣ tête à tête, когда м-съ Винци усѣлась разливать чай. Нѣжная мать не возлагала на дочь никакихъ обязанностей по хозяйству; добродушное, цвѣтущее здоровьемъ лицо этой кроткой матроны, съ разлетающимися во всѣ стороны розовыми завязками чепчика, ласковое ея обращеніе съ мужемъ и съ дѣтьми -- все вмѣстѣ привлекало чрезвычайно много гостей въ домъ Винци, а непринужденная свобода матери еще болѣе способствовала тому, что вся молодежь влюблялась въ дочь. Безцеремонное, чтобы не сказать, вульгарное обращеніе м-съ Винци съ своими посѣтителями еще рѣзче выдавало изящныя манеры Розамунды. Лейдгатъ положительно не ожидалъ встрѣтить въ провинціи такое граціозное созданіе.
Правда маленькія ножки и великолѣпныя плечи очень помогаютъ впечатлѣнію, производимому изящными манерами, такъ что, даже каждый пустякъ, произнесенный хорошенькими губками и сопровождаемый выразительнымъ взглядомъ, сойдетъ за очень умную вещь. Розамунда-же производила именно такое впечатлѣніе. Ея умъ обладалъ всевозможными свойствами, кромѣ юмора. По счастію она никогда не старалась щегольнуть остроуміемъ; и это-то именно и служило доказательствомъ, что она дѣйствительно была умна. Между ею и Лейдгатомъ очень скоро завязался разговоръ. Онъ выразилъ сожалѣніе, что не слыхалъ ея пѣнія, въ послѣдній разъ, въ Стон-Картѣ, прибавивъ, что единственнымъ его развлеченіемъ въ Парижѣ была музыка.
-- Вы, вѣроятно, изучали музыку? -- спросила Розамунда.
-- Нѣтъ. Для меня доступно пѣніе нѣсенъ, есть нѣсколько легкихъ мелодій, которыя я знаю по слуху; но серьезной музыки я не изучалъ, а между тѣмъ, она волнуетъ меня и приводитъ въ восторгъ. Какъ глупы люди, что не умѣютъ пользоваться удовольствіемъ, которое всегда у нихъ подъ рукой!
-- Это правда. Нашъ Мидльмарчъ, въ этомъ отношеніи, совершенно немузыкальный городъ. Вы здѣсь едвали найдете истинныхъ артистовъ. Я, покрайней мѣрѣ, знаю только двухъ джентльмеповъ, которые порядочно поютъ.