-- Картина должна выйдти великолѣпная, если вы удачно выразите въ ней такую обширную идею, затѣтила Доротея.-- Но мнѣ-бы хотѣлось выслушать болѣе точное объясненіе ея. Какіе-же именно перевороты долженъ изображать вашъ Тамбурлэнъ: землетрясенія или изверженія волкановъ?
-- Ну, да, конечно, отвѣчалъ смѣясь Виль,-- я разумѣю и это, и переселеніе человѣческихъ расъ, и открытіе Америки, и изобрѣтеніе пара, словомъ, все, что только можно себѣ вообразить по части переворотовъ.
-- Какая трудная задача для зрителя вашей будущей картины! воскликнула Доротея, взглянувъ съ улыбкой на мужа.-- Нужно быть такимъ ученымъ, какъ м-ръ Казобонъ, чтобы умѣть понять смыслъ ея.
М-ръ Казобонъ усиленно заморгавъ глазами, взглянулъ украдкой на Виля. Онъ началъ подозрѣвать, что надъ нимъ трунятъ. Но неужели и Доротею можно заподозрить въ этомъ намѣреніи?
Наумана они нашли погруженнымъ въ работу, хотя передъ нимъ не оказывалось никакой модели. Всѣ картины молодого художника были разставлены самымъ выгоднымъ образомъ; самъ-же онъ возсѣдалъ передъ мольбертомъ въ сѣрой блузѣ, съ коричневымъ бархатнымъ беретомъ на головѣ. Вся обстановка была такъ прилична, что онъ какъ будто ожидалъ въ это утро посѣщенія англійской леди.
При входѣ гостей, Науманъ вѣжливо поклонился и ломанымъ англійскимъ языкомъ принялся объяснять имъ сюжеты оконченченныхъ и начатыхъ имъ картинъ. При этомъ можно было замѣтить, что онъ внимательно разсматриваетъ, какъ м-ра Казобона, такъ и его жену. Виль перебѣгалъ отъ одного мольберта къ другому, восторгаясь то тѣмъ, то другимъ, достоинствомъ къ произведеніяхъ своего друга.
Передъ Доротеей открылся совершенно новый міръ при взглядѣ на всѣхъ этихъ Мадоннъ, сидящихъ на тронахъ, подъ балдахинами и окруженныхъ сельскими видами, а также на древнихъ мучениковъ съ орудіями пытки, воткнутыми въ ихъ головы. То, что она считала прежде чудовищнымъ, представлялось ей теперь совершенно естественнымъ и понятнымъ. Но м-ра Казобона, повидимому, вовсе не интересовалъ такой характеръ живописи.
-- Въ живописи я понимаю чувствомъ прекрасное, но для ума моего недоступенъ энигматическій смыслъ картинъ, сказала Доротея, обращаясь къ Вилю,-- и не смотря на то, мнѣ понятнѣе вотъ такія картины, чѣмъ та, о которой вы намъ сегодня говорили.
-- Пожалуйста, не поминайте о моей пачкотнѣ при Науманѣ, прервалъ ее Виль.-- Онъ называетъ мои картины pfiuscherei -- самое позорное, по его словамъ, названіе.
-- Неужели это правда! спросила Доротея, устремивъ свѣтлый, открытый взглядъ на Наумана.