Сестры замолчали. Доротея была слишкомъ раздражена, чтобы могла скоро успокоиться и сознаться, что она отчасти во многомъ сама виновата. Въ эту минуту ей казалось, что она жертва людской низости, что общество, окружавшее ее, близоруко до-нельзя; что Целія совсѣмъ не херувимъ, а хорошенькая ничтожность, уколовшая ее въ самое больное мѣсто. "Увѣрять вдругъ, что черченье плановъ составляетъ мой конекъ! Ну, зачѣмъ жить послѣ этого! разсуждала молодая дѣвушка,-- зачѣмъ питать въ себѣ такую глубокую вѣру въ добро, когда участь нашихъ хорошихъ дѣйствій зависитъ отъ какой-нибудь глупой сплетни!" Когда Доротея выходила изъ кареты, ея лицо было блѣдно, а вѣки красны. Она могла служить художнику олицетвореніемъ скорби, и очень-бы напугала дядю, если-бы рядомъ съ нею не шла невозмутимо-спокойная, хорошенькая Целія. Дядя не замедлилъ рѣшить, что слезы Доротеи, вѣроятно, вызваны религіознымъ восторгомъ. Онъ только-что вернулся изъ города, куда его вызывали для разсмотрѣнія просьбы о помилованіи какого-то преступника.
-- И такъ, мои друзья, сказалъ онъ ласково, цѣлуя по очереди подошедшихъ къ нему племянницъ,-- я надѣюсь, что въ мое отсутствіе съ вами ничего непріятнаго не случилось?
-- Ничего, дядя, отвѣчала Целія,-- мы ѣздили въ Фрешитъ осматривать постройки. А мы васъ ждали домой къ завтраку.
-- Я возвращался черезъ Ловикъ и завтракалъ тамъ; развѣ я вамъ не говорилъ, что поѣду назадъ на Ловикъ?.. Я тебѣ, Доротея, привезъ двѣ брошюры; я ихъ оставилъ въ библіотекѣ, на столѣ.
Отъ послѣднихъ словъ дяди по всему тѣлу молодой дѣвушки пробѣжала дрожь, какъ-бы отъ дѣйствія электрическаго тока; она прямо перешла отъ отчаянія къ радости. Брошюры касались эпохи древней исторіи церкви. Колкости Целіи, сплетни Тантрипъ и вся исторія съ сэромъ Джемсомъ были забыты въ одно мгновеніе, и она прямо отправилась въ библіотеку. Целія пошла наверхъ. М-ра Брука кто-то задержалъ въ передней, и когда онъ вошелъ въ библіотеку, то нашелъ Доротею уже сидящею въ креслѣ и глубоко погруженною въ чтеніе одной изъ брошюръ, поля которой были исписаны рукою м-ра Казобона.-- Она упивалась чтеніемъ брошюры, какъ упиваются запахомъ букета изъ свѣжихъ цвѣтовъ, послѣ долгой прогулки въ душный лѣтній день. Она мысленно улетѣла далеко отъ земли и витала въ горнихъ высяхъ новаго Іерусалима.
М-ръ Брукъ опустился въ спокойное кресло, вытянулъ ноги передъ каминомъ, гдѣ ярко пылали разгорѣвшіеся дрова, и потирая тихо руки, нѣжно поглядывалъ на Доротею, съ выраженіемъ человѣка довольнаго, которому нечего говорить особеннаго. Замѣтивъ наконецъ присутствіе дяди, Доротея закрыла книгу и приготовилась уйдти. Въ обыкновенные дни она отнеслась-бы съ большимъ интересомъ къ служебнымъ дѣламъ дяди и непремѣнно начала-бы его разспрашивать о судьбѣ преступника, но сегодня она была какъ-то разсѣяна.
-- А я вѣдь черезъ Ловикъ проѣхалъ, заговорилъ м-ръ Брукъ, не съ тѣмъ намѣреніемъ, чтобы удержать племянницу, но по привычкѣ повторять. Эта слабость, свойственная многимъ изъ насъ, была особенно замѣтна въ м-рѣ Брукѣ.
-- Я тамъ завтракалъ, продолжалъ онъ,-- осматривалъ библіотеку м-ра Казобона и разныя другія вещи въ его кабинетѣ. Холодно было ѣхать сегодня. Что это ты, душа моя, не сядешь? спросилъ онъ Доротею.-- Мнѣ кажется, что ты озябла.
Доротеѣ самой захотѣлось сѣсть. Бывали дни, когда дядя не только не раздражалъ ее своимъ равнодушіемъ, но даже успокоивалъ ее. Она сняла съ себя плащъ и шляпу, усѣлась рядомъ съ нимъ и съ удовольствіемъ стала грѣться у камина, прикрывая лицо отъ огня своими красивыми руками, сложенными надъ головой. У нея были не тоненькія, маленькія ручки хрупкаго созданія, а напротивъ, изящныя, сильныя, настоящія женскія руки. Казалось, что это сидитъ грѣшница, умоляющая небо простигь ей страстное желаніе познать, наконецъ, гдѣ добро и гдѣ зло.
-- Дядя, что новенькаго привезли вы на счетъ судьбы овцекрада? спросила наконецъ, опомнившись, Доротея.