"Дорогой м-ръ Владиславъ (въ прежнее время онъ называлъ его не иначе, какъ Вилемъ).
"М-съ Казобонъ сообщила мнѣ, что вамъ сдѣлано предложеніе и что вы, съ свойственной вамъ самонадѣянностію, почти приняли его, поставя себя чрезъ то въ необходимость поселиться въ нашемъ сосѣдствѣ, въ должности, характеръ которой -- я обязанъ такъ выразиться -- не можетъ не отразиться самымъ печальнымъ образомъ на моемъ личномъ положеніи, вслѣдствіе чего, я нахожу весьма естественнымъ и позволительнымъ -- если смотрѣть на этотъ предметъ съ точки зрѣнія законнаго чувства, и обязательнымъ -- если смотрѣть на этотъ-же предметъ съ точки зрѣнія лежащей на мнѣ отвѣтственности за ваши поступки -- объявить вамъ не теряя времени, что принятіе вышеупомянутаго предложенія будетъ крайне оскорбительно для меня. Что я имѣю право, въ настоящемъ случаѣ, произнести свое veto, въ томъ, я полагаю, не усомнится ни одинъ благоразумный человѣкъ, которому, болѣе или менѣе, извѣстны наши родственныя отношенія, правда, подорванныя вашимъ послѣднимъ поступкомъ, но тѣмъ не менѣе, немогущія уничтожиться въ самомъ корнѣ ихъ. Я не стану разсуждать здѣсь о личныхъ мнѣніяхъ; достаточно будетъ, если укажу вамъ на существующія общепринятыя правила приличій, недопускающія, чтобы близкій мой родственникъ поставилъ себя въ двусмысленное положеніе въ этой мѣстности, положеніе, не только унижающее мое собственное достоинство, но и приличное только недоучившимся литераторамъ и политикамъ-авантюристамъ. Во всякомъ случаѣ, если вы пойдете на-перекоръ моему совѣту, то дверь моего дома будетъ заперта для васъ навсегда.
Эдвардъ Казобонъ".
Пока писалось это письмо, Доротея съ сочувствіемъ и даже не безъ волненія припоминала все, что ей разсказывалъ Виль о своихъ родныхъ. Въ послѣднее время она проводила большую часть свободныхъ часовъ дня въ будуарѣ, который ей особенно нравился своимъ уединеннымъ положеніемъ. Внѣшній видъ этой комнаты не измѣнился, но для Доротеи она была полна воспоминаній прошлаго, нерѣдко возбуждавшихъ въ ней сильную внутреннюю тревогу. Ей казалось, что даже полинялый олень на коврѣ говорилъ ей: "да, я все знаю". Группа семейныхъ миніатюръ была какъ-бы свидѣтельницей всего, что происходило въ душѣ Доротеи; таинственная тетка Джулія болѣе прочихъ задѣвала ея любопытство; но разспрашивать мужа объ ней ей казалось неловкимъ.
Послѣдній разговоръ съ Вилемъ придалъ этому портрету еще болѣе значенія въ глазахъ Доротеи, можетъ-быть, потому, что Джулія имѣла много сходства съ Вилемъ.
-- Не грѣшно-ли было семейству отречься отъ дѣвушки, лишить ее средствъ къ существованію и опоры за то только, что она выбрала себѣ бѣднаго мужа! разсуждала Доротея, глядя на портретъ бабушки Виля.
Доротею съ раннихъ лѣтъ занималъ вопросъ, имѣющій важное историческое и политическое значеніе, а именно, почему старшіе сыновья въ Англіи пользуются исключительными правами первородства и почему земля передается въ ихъ нераздѣльную собственность. На основаніи закона, Виль, какъ внукъ этой таинственной Джуліи, долженъ былъ имѣть всѣ права первородства, а между тѣмъ, его лишили этихъ правъ. Спрашивается теперь,-- такъ разсуждала Доротея,-- что должно стоять выше: законъ или личныя привязанности? Доротея была на сторонѣ закона; поэтому, думала она, м-ръ Казобонъ обязанъ возвратить Вилю все, чѣмъ тотъ имѣлъ право пользоваться по закону. Тутъ она вспомнила о завѣщаніи мужа, написанномъ передъ свадьбой, которымъ м-ръ Казобонъ дѣлалъ ее наслѣдницей всего своего имѣнія, въ случаѣ своей смерти, при дополнительномъ условіи, если послѣ него останутся дѣти. Это завѣщаніе, по мнѣнію Доротеи, слѣдовало измѣнить не теряя времени и она рѣшилась просить своего мужа сдѣлать другое завѣщаніе въ пользу Виля; она была увѣрена, что законность ея требованія возьметъ верхъ надъ личными чувствами м-ра Казобона къ Вилю, и онъ исполнитъ ея просьбу. "До сихъ поръ м-ръ Казобонъ не хотѣлъ понять этого нравственнаго долга, но теперь онъ пойметъ его, разсуждала Доротея.-- Ну, куда нимъ дѣвать наши доходы? Мы не тратимъ и половины того, что получаемъ".
Всѣ эти мысли, зародившіяся въ уединеніи будуара, сильно волновали Доротею втеченіи цѣлаго дня; но вплоть до ночи она не нашла удобнаго случая переговорить съ мужемъ. М-ръ Казобонъ всегда сердился, когда его отвлекали отъ его занятій, а потому послѣ послѣдней его болѣзни Доротея еще болѣе опасалась чѣмъ-нибудь раздражить его.
День прошелъ, по обыкновенію, очень монотонно; м-ръ Казобонъ почти ничего не говорилъ, но Доротея разсчитывала на полночный часъ. Мужъ въ послѣднее время страдалъ безсонницей и она пріобрѣла привычку вставать съ постели, зажигать свѣчу и читать ему вслухъ, пока онъ не заснетъ. Въ эту-же ночь Доротея сама не сомкнула глазъ. Видя, что мужъ заснулъ, она тихо встала и просидѣла въ креслѣ почти цѣлый часъ, обдумывая, какимъ образомъ приступить къ объясненію съ нимъ. Вдругъ м-ръ Казобонъ пошевелился.
-- Доротея, произнесъ онъ,-- такъ-какъ вы уже встали, то потрудитесь зажечь свѣчу.