Как ни мертва пустыня, но небо еще тише, однообразнее и мертвее ее, потому что небо Сахары вечно ясно и не омрачается туманами и облаками. Оно словно приноровилось к объемлемому им морю песков, и заключив его в свои голубые кристальные своды, замерло неподвижно со всеми своими светилами над заснувшею пустыней. Великая Сахара спит непробудным сном, как каменный сфинкс на границе Ливийской пустыни, спят ее бесконечные пески, бесплодные горы, безжизненные каменные поверхности, -- и только в оазисах, в этих бьющихся пузырьках пустыни, с удесятеренною энергией кипит жизнь засыпаемая песками, да кое-где среди смертного покоя мертвой природы пробивается мерцающим огоньком, трепещущею искоркой, энергический субстрат жизни сведенной на минимум.
Можно сравнивать Сахару и с морем, и с небом, и со шкурой пантеры, на желтоватом фоне которой разбросаны темные пятна-оазисы, как это делал Птолемей; во все эти сравнения не передают даже в общем верной ее картины. Напрасно в наших учебниках географии поверхность ее рисуется такою ровною как водная гладь; напрасно поэтически рисуют картины безбрежного моря песков и сравнивают его с океаном, описывая песчаные бури, смерчи, волны, оазисы вместо островов и караваны верблюдов вместо корабельных эскадр: все это не дает полного представления потому что сравниваются два понятия несовместимые. Рельеф Сахары вовсе не так однообразен чтоб его сравнивать с водною гладью; в целом он вовсе не представляется бесконечною ширью песков уходящих за горизонт; напротив, он в общем так же разнообразен как и любая поверхность на земле и конечно разнообразнее наших южных степей иди тундр севера.
Правда, степь живее пустыни, но тундра мертвее ее продолжение большей части года, и я, побывав и в лапландской тундре, и в Сахаре, предпочел бы эту последнюю, несмотря на все ужасы связывающиеся с представлением о безводной пустыне. Дайте тундре африканское солнце, а пустыне -- воду, и они сравнятся между собой. Первая превратится в прекрасную прерию или сильву так же как и вторая. Болота Амазонки и Миссисипи -- та же тундра с тропическим солнцем, а райские уголки Средней Африки, области самой богатой в мире относительно флоры и фауны, -- продолжение тех же геологических формаций которые залегают и на всем пространстве необъятной Сахары.
И громадные дюны -- целые горы песку, и песчаные моря, и колоссальные горные массы, и еще более огромные плоскогория -- гамада, и луговины, и оазисы, и уади или ложбины высохших рек некогда протекавших в Сахаре, а на севере еще ряд соленых озер-болот, единственных в мире по своей оригинальности, бороздят рельеф великой пустыни. Кому не известен колоссальный по замыслу, но нелепый по исполнению проект затопить Сахару, который родился, как Deus ex machina, из маленького проекта Рудера, ввести воды Средиземного моря в часть северной Сахары и залить ими ряд полувысохших озер -- шотт Туниса и Алжира. Гора родила мышь, и проект энергичного поборника и автора мысли о затоплении шотт и образовании внутреннего моря на юге Алжира до сих пор еще не выходит из области академических соображений и практических предрешений.
Никогда Сахара не представляла огромного внутреннего моря Африки, никогда она и не будет залита, по той простой причине что она почти вся выше уровня Океана, и ее центральные горные массы так велики что в течение нескольких месяцев покрыты снегом. Сахара и снега -- понятия на первый взгляд несовместимые, но великая пустыня представляет и не такие сюрпризы человеку знакомому с ней только по учебникам географии. Песчаные горячие ветры и смерчи, страшные грозы и ужасающие жары, подобных которым нет нигде в мире, с одной стороны, и морозы со снегами, с другой, все это характеризует климат великой пустыни, словно созданной для того чтобы представлять самые ужасающие контрасты.
Сахара создана для Туарега, вот смысл легенды рассказанной нами в начале очерка; с точки зрения ее обитателей может быть это и верно, но мы можем, перефразируя сказанное, с большею вероятностью сказать что Туарег создан для Сахары, которая без него была бы необитаема. Позже мы увидим при каких условиях живет этот истый сын пустыни, достойный назваться этим именем еще более чем бедуин или Монгол, и тогда нам станет понятным и смысл Сахарской легенды, и наша ее перефразировка.
Я проводил аналогию между тундрами приполярных стран и великими пустынями; теперь попытаюсь провести ее между самими обитателями далекого Севера и притропических стран. Условия жизни тех и других ужасны; тяжелейших нельзя встретить нигде на земле, а между тем расы эти могут считаться в числе самых здоровых. Вирхов может считать Лопарей вырождающеюся, деградированною расой, но даже допуская это, из обитателей крайнего Севера у нас остаются Исландцы, Норвежцы, Самоеды, Вогулы, Остяки, Якуты, Камчадалы, Эскимосы, хотя в большинстве и не высокого роста, но все коренастые, широкоплечие, способные переносить такие лишения которых не выдергивают даже ближайшие их соседи. Туарег Сахары представляет еще более блестящий пример того насколько может приспособиться человек к самым ужасным условиям своего существования и не только не выраждаясь, а напротив являя такой стойкий тип который можно прямо противопоставить выраждающемуся в физическом отношении Европейцу, не говоря уже об Азиятах древнейшей цивилизации, в роде Китайцев и жителей Ирана.
II.
Обстоятельства моей кочевой жизни привели меня из пустынь азиятских в великую африканскую пустыню -- страну Туарегов. После неудачной попытки проникнуть в глубь Сахары из Триполи и Феццана путем Нахтигадля и Рольфса, остановленный брожением вызванным успехами лжепророка-махди в Судане, я решился пробраться к желанной цели чрез Тунис и Алжир, чрез Уарглу, ворота великой пустыни, по пути экспедиции Флаттеоса, которая в феврале 1880 года была изрублена Туарегами. На той же дороге погиб недавно и Дюпере. Несмотря на это, я избрал путь чрез Уарглу, названную воротами Сахары еще Ибн-Халдуном, потому что из этого французского поста, дальше всех уходящего в пустыню, легче всего было не только проникнуть в пустыню, но и снарядиться в далекий путь.
Памятуя кровавую судьбу спутников Флаттерса, отправившегося в пустыню в качестве пионера цивилизации со специальными целями, чего он и не скрывал, я снарядился в Уаргле так тихо и незаметно что в скромном путнике, отправлявшемся в глубь Сахары с шестью верблюдами и тремя человеками, никто не мог заподозрить даже шпиона, которых так ненавидят ревнивые к своей свободе и пустыне Туареги. Только одна молва, пущенная мною умышленно, пошла обо мне далеко в Сахару, та самая которою я гарантировал себя и в предшедшие путешествия по Востоку. Положившись в этом случае на слова знаменитого Дюверье, несколько лет пробывшего в Сахаре, что особа врача считается священною среди Туарегов великой пустыни, я облекся всеми аттрибутами врачебного достоинства. Не на вессоновские револьверы и берданки, которые могли меня спасать от трусливых Арабов, и не на счастливую звезду свою я понадеялся, отправляясь в глубь земель где Европейца недоверчиво встречает свободный сын пустыни, а на свое "священное" звание и на свою походную аптечку, которой запас я увеличивал собирая душистые травы Сахары.