Но сам Ричардсон далек от сентиментализма даже в той зачастую непоследовательной и неразвитой форме, в какой проявляется на английской почве это течение в годы его творчества. Ему чужда не только необузданность Руссо и молодого Гёте, но и меланхолическая рефлексия Юнга и добродушное дон-кихотство Гольдсмита; известно, как возмущался он Стерном, находя единственное утешение в том, что писания "Йорика" "слишком грубы, чтобы воспламенить" читателей.
Домашнее, буржуазно-житейское благоразумие остается для Ричардсона, в отличие от сентименталистов, священным, непререкаемым авторитетом. Далекий от всякого серьезного разлада с действительной жизнью, далекий от сомнений в непогрешимости разума и в разумности существующего порядка вещей, Ричардсон не разделяет с сентименталистами их критики разума во имя чувства. Даже фильдинговская апелляция от разума к доброму сердцу представляется ему опасной и безнравственной. Сомнение в совершенствах буржуазной действительности, заставлявшее Гольдсмита и Стерна избирать своими любимыми героями новых английских дон-кихотов — наивных чудаков, подобных пастору Примрозу или дяде Тоби, чуждо автору "Грандисона".
Положительные герои Ричардсона могут быть всем, чем угодно, но только не чудаками. Рассудительны и деловиты его идеальные герои (вспомним хотя бы знаменитый "бюджет времени" Клариссы, где все, начиная с дружеской беседы и кончая филантропическими посещениями "бедняков", оказывается предметом строжайшей нравственной бухгалтерии). Рассудительны и деловиты на свой лад даже его "злодеи". Ловлас вкладывает в свои любовные интриги гораздо больше делового расчета, чем непосредственного эмоционального порыва.
Известная похвала Джонсона знаменательна: в своих романах Ричардсон действительно "научил страсти двигаться по приказу добродетели", — и добродетель эта была рассудочна до мозга костей.
Достаточно вспомнить, как старается автор "Клариссы", пользуясь различием английских слов "to love" и "to like"{13}, избавить свою героиню от обвинения в любви к Ловласу, как заставляет он сэра Чарльза Грандисона со стоическим спокойствием ожидать на протяжении семитомного романа, какая из двух возможных невест станет по воле судьбы его нареченной женой, — чтобы понять упреки, с которыми обращались к Ричардсону даже самые восторженные его почитательницы, обвиняя его в "недооценке" любовной страсти. В ответ на один из таких упреков, исходивший от мисс Малсо, предполагаемого прототипа Гарриет Байрон из "Грандисона", если не самой Клариссы Гарлоу, — Ричардсон, признаваясь, что, по его мнению, любовь гораздо менее благородное чувство, чем дружба, приводит в доказательство следующий знаменательный "простой довод": "рассудок может господствовать в дружбе; он не может господствовать в любви".
Ричардсон не раз досадовал на легкомыслие и упрямство читателей, по-своему толковавших его лучшие замыслы. Его досада, вероятно, перешла бы в негодование, знай он, какие плоды принесло его творчество в интерпретации сентименталистов. Нетрудно вообразить себе, с какой поспешностью отрекся бы он от всякого духовного родства с авторами "Новой Элоизы" и "Страданий юного Вертера", так же, как отрекся при жизни от автора "Тристрама Шенди". И все же не только литературная форма интимного и эмоционального романа в письмах, но и самые принципы свободы личности и свободы чувства были почерпнуты сентименталистами из литературного наследия Ричардсона.
Личность и творчество Ричардсона еще при жизни писателя становятся предметом настоящего культа и в Англии и, в особенности, на континенте. Дидро рассказывает в своей "Похвале Ричардсону" о том, как путешественнику, отправившемуся в Англию, поручали передать привет мисс Гоу и повидаться с Бельфордом. Совершались паломничества, чтобы посмотреть на чернильницу, из которой родилась "Кларисса". Восторженные критики, среди которых был и Дидро, пророчили Ричардсону бессмертную славу наравне с Гомером и Библией.
Бессмертен был Гомер; средь христиан бессмертней
Британец Ричардсон…
писал его почитатель Геллерт.