Всѣ служившіе въ Домѣ Предварительнаго Заключенія, куда на время суда былъ переведенъ изъ крѣпости братъ, относились къ нему съ особымъ бережнымъ вниманіемъ. И братъ говорилъ матери:-- "Мнѣ здѣсь хорошо, и люди здѣсь все такіе симпатичные".
На другомъ свиданіи въ разговоръ вмѣшался начальникъ Дома Пр. Закл., также убѣждая брата подать прошеніе.
Братъ отвѣчалъ и ему то же и, стремясь примирить мать, рисовалъ ей весь ужасъ вѣчнаго заточенія.
-- "Тамъ вѣдь и книги даютъ только духовныя, -- эдакъ вѣдь къ полному идіотизму придешь. Неужели ты бы этого желала для меня, мама?!"
Потомъ онъ вспомнилъ, что остался долженъ 30 р. одному знакомому, и попросилъ мать выкупить его медаль, заложенную за 100 руб., продать ее и вырученные такимъ образомъ 30 руб. вернуть этому знакомому. Просилъ также разыскать и вернуть двѣ одолженныя имъ рѣдкія книги.
Мать имѣла съ нимъ еще одно свиданіе въ Петропавловской крѣпости. Мнѣ же, содержавшейся въ то время въ Д. Пр. З., свиданія съ братомъ дано не было, хотя мы оба просили объ этомъ.
Онъ былъ отвезенъ въ Шлиссельбургъ и казненъ 8-го мая 1887 года, рано по-утру.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И долго потомъ мнѣ казалось, что онъ выходитъ ко мнѣ навстрѣчу изъ-за того или иного поворота улицы своими большими, рѣшительными шагами, въ пальто нараспашку, опираясь на толстый набалдашникъ своего дождевого зонта, -- и его черные глаза глядятъ на меня съ той сосредоточенной рѣшимостью и съ той глубокой грустью, которыя вселяли въ меня за послѣднее время какую-то безотчетную тревогу и тоску...
А. Ульянова.