В этом признании бесконечного ряда освобождений духа от его оболочек, начиная с "астральной", от последней через цепь других звеньев к чисто духовной личности, при знании, на котором vice versa {наоборот (лат.). } покоится вся теория и практика великой восточной мистики и современного оккультизма, не заключается ничего догматического или произвольного.
Мысль о том, что психическая монада сама творит себе оболочку, характерна в наше так называемое позитивное время даже для такого, например, "серьезного" и "научного" психолога, как Вильгельм Вундт, в "Логике" которого есть, например, хотя бы следующее положение: "Не психологическая жизнь продукт физического организма, но обратно -- физический организм во всех своих целесообразных приспособлениях, отличающих его от неорганической массы, есть психическое создание" 13.
Это искание психического центра внутри себя, требующее пробуждения новых областей и видов чувствительности и энергии, являющееся манифестацией новых сил и новых измерений, лежащих безмерно глубже нашей наличной "трехмерной действительности", мыслимо лишь при перемещении "психофизического порога". Последнее и имеет место во всяком ясновидении, будучи естественным отправлением высших психических функций, давая в гипнотизме и сомнамбулизме искусственную форму такого перемещения {Последнее не отрицает наука психология. Конечно, все это абсурдно для материалистов, то есть для "догматиков наоборот". Но, поскольку материализм не миросозерцание, а особый вид умственного помешательства и последний предел морального извращения, он не может быть предметом серьезной критики. Материалистов в сущности должно лечить и сожалеть... Интересно сравнить последний взгляд с широтой взглядов некоторых современных представителей строгой науки, которым последнее не мешало быть мистиками и спиритами. Характерным примером таких "свободных умов" служат Ломброзо и Фламмарион, оригинально и смело многократно высказавшие свой скептицизм в отношении материализма. Фламмарион так говорит о физических пределах нашего "я": "Наш земной организм можно сравнить с двухструнной арфой, одна струна которой -- глазной нерв, другая -- слуховой нерв. Известный вид движения заставляет вибрировать первый, другой вид движения -- второй: это -- вся область человеческих ощущений, более узкая, чем у некоторых видов животных (например, насекомых)... Но ведь в действительности существует в природе не два, не десять, но сто, тысяча видов движения..." ("Неведомые силы природы")14.}.
Пределов для подобного "перемещения" теоретически указано быть не может.
Только трудность наблюдения и пределы, накладываемые языком, всегда чувственным в своих основах, являются здесь существенными препятствиями. И тем не менее мы имеем несколько примеров самого напряженного, самого крайнего вида ясновидения, переходящего почти до конца в состояние чистого и свободного "духовидения", последние стадии которого характеризуются полным освобождением от осознания внутренних творческих усилий, от сознания раздвоения на "я" и "не-я", полным отсутствием всякого мигания, сопровождающего обычно все процессы углубленного созерцания.
Это состояние слияния с видениями, "бытия в видении" (как мы сказали выше), эта поражающая до ужаса наивность передачи и определительность образов, чуждых всякой чувственности, свойственны только высочайшим формам духовидения.
Не говоря о древних памятниках и догматических системах, я хотел бы указать здесь, как на подобный пример духовидения, на творения мистика, по самым откровенным своим устремлениям родственного обоим величайшим нашим мистикам, Вл. Соловьеву и А. Белому: я говорю о великом Сведенборге.
Конечно, простота, свобода и детская чистота его видений, текущих столь же естественно и необходимо, как видения дантовского "Paradise", недостижима ни для рефлектирующего и одновременно слишком догматичного духовидения Вл. Соловьева, ни для запутанного и всегда бегущего через все возможные противоречия и антиномии, всегда стремящегося одновременно сохранить и свойства эстетического символизма, и остаться на высотах чистой мистики А. Белого. Но внутреннее сродство их устремлений, их бессознательных влечений, подчас даже их стиля, неоспоримо.
Немногим даже среди пророков было дано так просто, так внутренне убедительно говорить, скрывая за наивными словами свой необъятный мистический опыт, как говорил Сведенборг, этот человек-Ангел. "И об этом я говорил с ангелами... Это не была еще Ангельская радость и она едва равнялась самой легкой степени ее, как мне было дано постичь..."
"Я также на деле убедился, что человек уносит с собой в ту жизнь всю память свою"...