Знал эту тоску и Ницше, когда учил о "последнем человеке"; но Ницше знал и то, чем побеждать ее.
И ужас ненаступающего, но долженствующего прийти конца, и великий вздох освобождения вслед за последними песнями Заратустры были восприняты А. Белым глубже, чем кем-либо из русских поэтов и мистиков.
Влияние Вл. Соловьева было особенно значительным в первый период его творчества, то есть в период "Золота в лазури" и первых двух "симфоний". Эта эпоха и была эпохой эсхатологических чаяний А. Белого, особенно ярко выразившихся в "Драматической симфонии" {Интересно проследить это общее настроение и в теоретических статьях А. Белого за это время, среди которых особенно значительны статьи "О теургии" в "Новом Пути" и "Апокалипсис в русской лирике", помещенная в "Весах" за 1904 г.30}. В тот же период заметно нарастание и того безграничного пессимизма, который, достигнув напряженности душевного кризиса, выразился в его "Пепле" и "Кубке метелей", двух книгах, ставших двумя вехами на этом его втором пути. Такова тесная, внутренняя связь лирики и "симфоний" А. Белого.
Помимо этой общей связи существует еще специальная, особенно интимная связь между "Драматической симфонией" и последним отделом "Золота в лазури", озаглавленным "Багряница в терниях". В них -- сокровенное чаяние, самый дерзкий и самый безумный экстатический порыв, в них ясновидение сквозь многогранную призму символизма, в них первые движения самого глубокого разочарования, чувство конца и отчаяние несбывшихся ожиданий, в них самый горький и болезненный крик исступления, в них самый яркий образец новой формы прозы и лирики!..
"Багряница в терниях" как лирика еще интимнее, еще субъективнее и проникновеннее возвещает о том же, о чем и "Вторая симфония", еще горячее и трепетнее стремится превратить созерцание в магический акт, поэзию -- в заклинательную молитву, субъективное предчувствие -- в пророчество, творчество -- в служение... Не познание сущего, не радость постижения, а жажда совершенства, восторг священной любви и ужас обреченности вдохновили эту святую книгу.
Великая двойственность ее всего сильней выражена поэтом в его поэме "Возмездие", откуда мы и позволим себе процитировать несколько строф, заключающих образы и созвучия, которые, раз прозвучав, не забываются никогда:
Се, кричу вдохновенный и дикий:
"Иммануил грядет. С нами Бог".
Но оттуда, где хаос великий,
Раздается озлобленный вздох.