Сестра скоро прозвала ее нигилисткой за ея полное равнодушіе къ тѣмъ вопросамъ, которые волновали мою кухню, и за ту непоколебимо отрицательную, ко всему отрицательную позицію, которую она заняла среди волнующахся людей. Разъ до меня донеслись отрывки разговора въ кухнѣ. У Горпины, очевидно, сократовская манера ставить вопросы.
-- А вы его бачили? -- спрашиваетъ она и сама отвѣчаетъ: Ни... И я не бачила.-- А вы купуете? -- и опять сама отвѣчаетъ:-- Купуете.-- Продаете? -- продаете... Ну и разговаривать нечего.
Послышались голоса Олены и Федора, горячіе, повышенные голоса, но голоса Горпины больше не было слышно.
Но что-то было въ ней, въ ея манерахъ, въ ея странныхъ вопросахъ. Разъ Олена и Федоръ ушли въ городъ, у насъ были гости, и сестра распорядилась зарѣзать цыплятъ. Горпина рѣшительно отказалась рѣзать и пояснила:
-- Живые они, душа у нихъ есть...
-- Да вѣдь вы же сами ѣдите цыплятъ?
-- Такъ мнѣ что! Они мертвые,-- не я ихъ рѣзала. Меня бы вотъ мертвую съѣли, да сколько угодно!
И опять ея странные вопросы:
-- А можетъ моя душа раньше въ цыпленкѣ была?
Это было такъ неожиданно, что сестра и про гостей забыла и спрашиваетъ: