Ко мнѣ приходитъ Федоръ, мой дворникъ, самый близкій теперь ко мнѣ человѣкъ,-- онъ одѣваетъ меня, раздѣваетъ, поднимаетъ на своихъ сильныхъ рукахъ мое грузное тѣло и, когда онъ въ добромъ расположеніи духа, то вывозитъ меня въ креслѣ въ садикъ -- "прогуляться", какъ выражается онъ. Глазъ у него подбитъ, лѣвая половина лица распухла, онъ говоритъ, что его зовутъ въ полицію.
-- Что это такое у васъ? -- спрашиваю я про его глазъ.
-- То жъ ночью... Парубки пришли изъ-за рѣчки, ну, мы ихъ били.
И на мое недоумѣніе разъясняетъ, что пришли парубки изъ-за рѣчки къ дѣвушкамъ нашей слободки, и потому надо было ихъ бить.
-- Тожъ наши дивчата... -- убѣжденно говоритъ Федоръ.
Я напоминаю ему, что мѣсяцъ назадъ онъ ночевалъ въ полиціи послѣ того, какъ забрался къ дивчатамъ другой слободки -- къ чужимъ дивчатамъ.
Федоръ пріятно улыбается и говоритъ:
-- Мы и тогда ихъ били. Воны дурные.
Я смотрю на него и восхищаюсь нетронутымъ эпосомъ, которымъ вѣетъ отъ него, какъ отъ дикаря, который находилъ, что хорошо все то, что онъ взялъ, и дурно то, что у него взяли. На немъ сапоги, мои почти новые охотничьи сапоги, и я говорю:
-- Хорошіе у васъ сапоги, Федоръ!