Братом он мне не был, но был чем-то не менее близким, и не мне одной, а всем нам; ибо воспоминания детства, впечатления юности и всей жизни, взгляды на жизнь и ее смысл были у нас в значительной мере общие.
Общею была та духовная атмосфера, которой мы дышали начиная с "детской", -- как бы ни различны были пути потом.
Может быть, именно потому мне особенно трудно изобразить его во всем его объективном значении. Одна очень просвещенная католичка (образованные католики все чтут его) справедливо сказала мне: "Vous l'avez trop connu, pour le bien connaître"6.
Ho 31 июля в девять часов вечера исполнилось двадцать пять лет со дня его кончины, в обстановке необыкновенной, как вся его жизнь, и вполне этой жизни соответствующей. А 24 августа минул год кончины в России, в больнице, его меньшой сестры, которую мы всегда считали более всех внешностью похожей на него, а в существе своем, как и он, совершенно своеобразной, -- моего друга Поликсены Соловьевой (Allegro). Она была последняя -- все Соловьевы, члены этой многочисленной семьи, ушли. Все они умерли. По эту сторону черты, отделяющей нас от России, -- мало книг, источников и совершенно нет старых писем, дневников, записей, всего того, что воскрешает прошлое. Вот почему, не сомневаясь, что место, которое занимал Соловьев не только в русской, но и во всемирной мысли, будет в свое время очерчено в должной полноте, я сочла себя обязанной написать все последующее -- поделиться тем, что я знаю об этом замечательном человеке.
Воспоминания мои о нем таковы, что я совершенно не могу не касаться в них его сестер, семьи вообще, а попутно и нашей семьи, наших двух старых "домов" -- с домочадцами, гостями и всем их особенным, уходящим теперь все дальше бытом.
I
Мы были одной из первых семей Москвы, начавших ездить летом на дачу. Это до некоторой степени было новшеством, конечно, потому, что огромное большинство тогдашней "интеллигенции" принадлежало к сословию дворян, помещиков, которые и жили по своим имениям. Отец мой был из первых судей нового суда Александра II7, имел для отдыха лишь краткий "вакант"8, всего шесть недель. Мать моя была болезненна, брак их уже и тогда считался исключительным и возбуждал удивление -- родители мои никогда не расставались. Кроме того, мать моя с некоторым презрением относилась к помещичьей среде и не любила деревню.
Под Москвой, за Петровским парком, в чудесной местности, с лесами, обрывом над рекой, прудами, старинным барским домом и церковью, расположено Покровское -- имение в то время Глебова-Стрешнева, безногого старика, которого возили в кресле. На большой дороге, впоследствии шоссе, называвшемся Ильинским, по имению государя верстах в десяти, стоял длинный порядок плохоньких деревянных дач с палисадниками против рва и вала, огибавшего парк усадьбы. На "задах" были избы владельцев дач -- мужиков, живших этими дачами. Мы перебирались с весны до конца августа, и так как это длилось много лет сряду, то Покровское стало для нас, детей, чем-то вроде собственной "деревни". Мы знали всех мужиков. Филипп, вечно где-то пропадавший (говорили, в остроге); появление его наводило на всех ужас, ибо сопровождалось жестоким избиением жены, которая спасалась от него в лес; красивые братья богатого двора Барановых -- молодец к молодцу; Петр Полунин, пьяница и хвастун, нанимавший за двугривенный косить даже свою крошечную делянку и подбадривавший поденщика покрикиваниями с завалинки: "Работай чище!" Неизбежный дурачок Яша с острым носом, без лба. И, наконец, Степан -- странный, немой и безногий человек, сидевший у церкви; вместо ног у него было что-то плотно обернутое черным, подымавшее пыль, когда он ползал, а когда я давала ему пятачок, он кивал мне лохматой головой и издавал радостные беззвучные восклицания, улыбаясь и открывая беззубый рот. Много было в прежних деревнях убогих... И все дачи -- жили мы на разных -- имели для нас разное значение и свои воспоминания.
Семья историка Сергея Михайловича Соловьева поселилась в Покровском в то же приблизительно время -- ранее моего рождения.
Сергей Михайлович, который в моем представлении с тех пор, как я себя помнила, всегда писал свою "Историю", жил на даче с узеньким палисадником, носившей название "Поповой дачи", с большим окном кабинета на шоссе9. В минуты отдыха и за самыми занятиями он делал всякие наблюдения и обобщения над русским народом -- вся жизнь шла тут же, совсем близко.