-- Другую лошадь можешь отвести назад, -- сказал он, -- она не нужна мне.
Он вонзил шпоры в бока своего коня и понесся во весь опор.
Дворецкий грустно покачал головой и пошел к дому.
Как только асиенда пропала из виду, дон Рамон остановился, вынул из кармана шелковый платок, завязал глаза сыну и снова пришпорил лошадь.
Долго продолжалась эта бешеная скачка; в ней было что-то зловещее, заставлявшее сжиматься сердце.
Этот всадник в черной одежде, мчавшийся во весь опор по песчаной пустыне; лежащий поперек седла связанный юноша, по телу которого изредка пробегала нервная дрожь -- единственный признак того, что он еще жив, -- во всем этом было что-то дикое и страшное, способное привести в ужас и самого смелого человека.
Так прошло несколько часов. Отец и сын не говорили ни слова. Солнце уже заходило, несколько звезд показались на потемневшем небе, а лошадь продолжала нестись вперед.
С каждой минутой вид пустыни становился все угрюмее, все безотраднее. Всякий след растительности исчез; кругом не было ничего, кроме песка, на котором местами виднелись груды побелевших от времени костей. Хищные птицы с резкими пронзительными криками носились над всадником, а издали начинали уже доноситься страшные завывания и глухой рев диких зверей.
В этой местности сумерек совсем не бывает: как только заходит солнце, сразу наступает глубокая ночь.
А дон Рамон все ехал и ехал вперед.