-- Никогда! -- отвечала Люция.
-- Как это странно! -- прошептала Хесусита.
-- Да, очень странно, -- подтвердил Эусебио, стараясь затянуться своей потухшей сигареткой.
-- Но как же проводил время ваш дядя, приехав в прерии? -- спросила Хесусита. -- Извините меня за эти вопросы, мое дитя. Поверьте, что я спрашиваю не из пустого любопытства. Позднее вы поймете меня и убедитесь, что только из глубокого участия к вам желаю я знать все.
-- Я и теперь нимало не сомневаюсь в этом, сеньора, и не стану ничего скрывать от вас, -- отвечала, нежно улыбнувшись, Люция. -- Все время по приезде сюда мой дядя был очень грустен и озабочен. Он отыскивал людей, долго живших в прериях, и когда ему удавалось найти их, сидел с ними целыми часами и расспрашивал их.
-- О чем же? Вы, конечно, помните?
-- К стыду моему, я должна сознаться, сеньора, -- отвечала, покраснев, молодая девушка, -- что не обращала внимания на эти разговоры, в которых, как я полагала, не могло быть для меня ничего интересного. Жизнь моя до этой поездки была так однообразна, я видела мир только из-за стен монастыря, и когда мы поехали путешествовать, величественная природа, внезапно открывшаяся предо мною, до того поразила меня, что я не думала ни о чем другом. Я никогда не уставала любоваться этим чудным новым для меня зрелищем и удивляться могуществу Творца.
-- Вы правы, мое дитя, -- сказала Хесусита, целуя ее в лоб. -- Однако мои вопросы, всего значения которых вы не можете понять, утомляют вас. Не хотите ли поговорить о чем-нибудь другом?
-- Как вам угодно, сеньора, -- отвечала Люция, тоже целуя ее. -- Я очень счастлива, когда вы говорите со мной, и какой бы предмет разговора ни выбрали вы, он всегда будет интересен для меня.
-- Я и сама рада поговорить с вами, мое дитя. Однако мы так разболтались, что совсем забыли о моем сыне. Он ушел с утра, и ему уже давно следовало бы вернуться.