Кто бы ни были эти бандиты, белые или краснокожие, но они не стали принуждать его подчиниться их воле.
Наоборот, они сами, видимо, относились к нему с уважением; они даже отошли от него подальше и предоставили ему полную свободу отдаться мрачным мыслям, которые должно было внушить ему его положение.
Отдых продолжался часа два. Затем, на закате солнца, вопреки привычкам индейцев, которые, за исключением весьма редких случаев абсолютной необходимости, никогда не делают ночных походов, был подан сигнал к выступлению.
Тот же самый человек, который уже говорил с графом, опять подошел к нему и, вежливо поклонившись, сказал:
-- Сударь, нам придется продолжать теперь путешествие уже не пешком, а на лошадях, на которых мы все отправимся верхами. Надеюсь, вы теперь согласитесь дать мне честное слово, как я вас о том просил, -- вам в ту же минуту подведут лошадь и вы совершенно свободно поедете вместе с нами, причем к вам будут относиться с величайшим уважением.
Молодой человек отвернул голову, делая вид, как будто не слыхал того, что говорил ему этот человек.
-- Я прошу вас об этом в ваших же собственных интересах, сударь, -- продолжал человек, переодетый индейцем, -- вы сами осуждаете себя своим упорством на ужасные страдания, от которых вы легко могли бы освободиться всего одним только словом. Согласитесь, пожалуйста, на то, о чем я вас прошу.
Граф презрительно улыбнулся, пожал плечами, но не произнес ни слона.
Через несколько секунд бесполезного ожидания индеец удалился медленными шагами, грустно шепча про себя:
-- Это железный человек, от него ничего не добьешься. Делайте ваше дело, -- добавил он громко, обращаясь к окружавшим его людям.