-- Если только я не ослеп!
-- А! -- сказал один из флибустьеров, который до сих пор молчал. -- Мы все-таки не знаем, для чего нас созывают... Вы знаете, брат?
-- Понятия не имею, -- ответил Красный Чулок, -- верно, Монбар придумал какой-нибудь смелый план и хочет пригласить нас принять участие.
-- Вы знаете, что он созвал не только нас, но и вожаков французских флибустьеров.
-- Я не понимаю цели этого собрания, -- продолжал Красный Чулок, -- впрочем, это все равно, скоро мы узнаем, в чем дело.
-- Это правда... Ну вот, мы и пришли.
Действительно, в эту минуту они дошли до вершины тропинки и очутились на площадке прямо против дома, дверь которого была отворена, как бы приглашая их войти. Из Двери лился довольно яркий свет, и громкий говор голосов ясно показывал, что в доме собралось многолюдное общество. Англичане подошли и остановились у порога дома.
-- Входите, братья, -- послышался изнутри звучный голос Монбара, -- входите, вас ждут.
Семь или восемь человек находились в комнате, в которую вошли англичане; эти люди были самыми знаменитыми предводителями флибустьеров. Здесь были: Красивая Голова, тот свирепый дьеппец, который убил более трехсот своих обязанных работников, сославшись впоследствии на то, что они умерли от лености; Пьер Высокий, бретонец, который шел на абордаж не иначе как переодевшись женщиной; Александр Железная Рука, молодой человек, слабый и деликатный с виду, с женственными чертами, но одаренный поистине геркулесовой силой и впоследствии сделавшийся одним из героев флибустьерства; Рок, прозванный Бразильцем, хотя родился в Гронингене, городе восточной Фрисландии, в Нидерландах; затем двое из наших бывших знакомых, Тихий Ветерок и Мигель Баск, которые прибыли на остров Сент-Кристофер в одно время с Монбаром и чья репутация среди флибустьеров была очень высока.
Пятерых пришедших англичан звали: Красный Чулок, имя которого уже было произнесено в предыдущем разговоре; Морган, молодой человек лет восемнадцати, с надменным лицом и с аристократическими манерами; Жан Давид, голландский моряк, поселившийся в английской колонии, и, наконец, Уильям Дрейк, давший клятву нападать на испанцев не иначе как в то время, когда их будет пятнадцать против одного, -- так было велико презрение, которое он испытывал к этой чванливой нации.