Слегка перекусив, я прикрепил к поясу оружие, вскинул мешок на одно плечо, ружье -- на другое и, бросив последний взгляд назад, со вздохом сожаления пустился в путь, шепча имя матери, которое отныне должно было служить мне единственным талисманом.
Первый переход оказался длинным: я направлялся к зеленеющей на горизонте роще, достичь которую намеревался до захода солнца.
Ничто не торопило меня, но мне хотелось сразу оценить свои силы и увидеть, на что я способен.
За два часа до наступления ночи я достиг опушки леса и погрузился в океан зелени.
Охотник моего отца, старый лесной бродяга, оставивший свои следы во всех американских пустынях, рассказывал мне долгими ночами о множестве своих приключений в прериях, не задумываясь, как не думал об этом и я, что эти рассказы послужат мне уроками, которыми в настоящее время я мог бы воспользоваться.
Расположившись на вершине холма, я развел огонь и, поужинав с большим аппетитом, помолился и заснул.
Проснулся я внезапно: две собаки лизали мне руки с радостным визгом, а моя мать и старый Эусебио нагнулись надо мной, вглядываясь с тревогой, сплю ли я или лежу без сознания.
-- Слава Богу, -- воскликнула матушка, -- он жив!
Я не смогу выразить счастья, внезапно наполнившего мою душу при виде матери. Я уже не надеялся увидеть ее на этом свете. Сжимая ее в объятиях, как бы опасаясь, что она может ускользнуть от меня, я предался необузданной радости.
Когда первые порывы нашего восторга улеглись, матушка сказала: